Роман лорда Байрона

 Мальчиком, как и многие из его сверстников, он был страстно увлечен Наполеоном, однако впоследствии разочаровался в мнимом освободителе Европы…-
 
«Что за странные вести об этом Енаковом сыне анархии  [110]— Буонапарте! С тех пор как в Харроу, в 1803 году, когда началась война, я защищал его бюст от подлецов, державших нос по ветру, он был для меня hero de Roman  [111]— правда, только на Континенте; здесь я его не желаю. Но мне не нравятся все эти побеги — отъезд из армии и проч., и проч. Когда я сражался в школе из-за его бюста, я, конечно, не предполагал, что он убежит от самого себя. Не удивлюсь, однако, если он еще всех их расколотит. Давать себя разбить настоящим воинам — это еще куда ни шло; но дать себя разбить трем чистопородным олухам из старых законных династий… O-hone-a-rie! — O-hone-a-rie!»  [112] (дневник, 17 ноября 1813 г.).
 
См. также прим. к с. 259.
 Ничто он не любил так сильно, как оказаться на борту корабля, оставляя позади отвергнутое им или отвергнувшее его и устремляясь к неизвестному. — Из стихотворения «Стансы к некой даме [Мэри Чаворт-Мастерс], написанные при отъезде из Англии»:
 
 
Пора! Прибоя слышен гул,
 
Корабль ветрила развернул,
 
И свежий ветер мачту гнет,
 
И громко свищет, и поет;
 
Покину я мою страну:
 
Любить могу я лишь одну.
 
Но если б быть мне тем, чем был,
 
Но если б жить мне так, как жил,
 
Не рвался я бы в дальний путь!
 
Я не паду тебе на грудь
 
И сном блаженным не засну…
 
И все ж люблю я лишь одну.
 
 
 (Пер. В. Рогова) 
 
И нужно ли напоминать знаменитые строки из прощания Чайльд-Гарольда (1, XIII)?
 
 
Прости, прости! Все крепнет шквал,
 
Все выше вал встает,
 
И берег Англии пропал
 
Среди кипяших вод.
 
Плывем на Запад, солнцу вслед,
 
Покинув отчий край.
 
Прощай до завтра, солнца свет,
 
Британия, прощай!
 
 
 
Промчится ночь, оно взойдет
 
Сиять другому дню,
 
Увижу море, небосвод,
 
Но не страну мою.
 
Погас очаг мой, пуст мой дом,
 
И двор травой зарос.
 
Мертво и глухо все кругом,
 
Лишь воет старый пес.
 
.
 
 
 
Я знаю, слезы женщин — вздор,
 
В них постоянства нет.
 
Другой придет, пленит их взор,
 
И слез пропал и след.
 
Мне ничего не жаль в былом,
 
Не страшен бурный путь,
 
Но жаль, что, бросив отчий дом,
 
Мне не о ком вздохнуть.
 
 
 
Вверяюсь ветру и волне,
 
Я в мире одинок.
 
Кто может вспомнить обо мне,
 
Кого б я вспомнить мог?
 
Мой пес поплачет день, другой,
 
Разбудит воем тьму
 
И станет первому слугой,
 
Кто бросит кость ему.
 
 
 
Наперекор грозе и мгле
 
В дорогу, рулевой!
 
Веди корабль к любой земле,
 
Но только не к родной!
 
Привет, привет, морской простор,
 
И вам — в конце пути —
 
Привет, леса, пустыни гор!
 
Британия, прости!
 
 
 Я была среди тех, кого он покинул. - 
 
 
Дочь сердца моего, малютка Ада!
 
Похожа ль ты на мать? В последний раз,
 
Когда была мне суждена отрада
 
Улыбку видеть синих детских глаз,
 
Я отплывал — то был Надежды час.
 
И вновь плыву, но все переменилось.
 
Куда плыву я? Шторм встречает нас.
 
Сон обманул… И сердце не забилось,
 
Когда знакомых скал гряда в тумане скрылась.
 
 
 («Чайльд-Гарольд», 3, I) 
 
  
 Глава седьмая 
 
 Главнокомандующий союзническими Армиями… — Артур Уэлсли, первый герцог Веллингтон, мнение о котором Байрон менял так же резко, как и о Наполеоне.
 
«Это — мужчина,Сципион нашего Ганнибала. Но успехом при Ватерлоо он обязан русским морозам, уничтожившим весь цветфранцузской армии» (Томасу Mvpy, 7 июля 1815 г.).
 
 
«Негодяй Веллингтон — любимое детище Фортуны, но ей не удастся прилизать его так, чтобы получилось нечто приличное; если он проживет дольше, его разобьют — это несомненно. Никогда еще Победа не проливалась на столь бесплодную почву, как эта навозная куча тирании, где вызревают одни лишь гадючьи яйца» («Разрозненные мысли», № 110; октябрь 1821).
 
 
 
О Веллингтон (иль Villainton  [113]— зовет
 
Тебя и так двусмысленная слава;
 
Не победив тебя, не признает
 
Величья твоего француз лукавый
 
И, побежденный, каламбуром бьет)!
 
Хвала! На пенсию обрел ты право.
 
Кто смеет славы не признать твоей?
 
Восстанут все и завопят о Ней  [114]
 
.
 
 
 
Мы знаем, после славного похода
 
Тебе даров немало принесли
 
За то, что, Реставрации в угоду,
 
Ты спас легитимизма костыли.
 
Испанцам и французскому народу
 
Они прийтись по сердцу не могли,
 
Но Ватерлоо заслуженно воспето,
 
Хоть не дается бардам тема эта.
 
 
 
Но, что ни говори, война — разбой,
 
Когда священных прав не защищает.
 
Конечно, ты — «головорез лихой»;
 
Так сам Шекспир подобных называет;
 
Но точно ль благороден подвиг твой —
 
Народ, а не тираны, пусть решает.
 
А им-то лишь одним и повезло:
 
Им и тебе на пользу Ватерлоо.
 
 
 
Но я не льщу, ведь лестью ты упитан!
 
Устав от грома битвы, так сказать,
 
Герой, когда имеет аппетит он,
 
Скорее оды предпочтет глотать,
 
Чем острые сатиры. Все простит он
 
Тем, кто его способен называть
 
«Спасителем» народов — не спасенных,
 
И «провиденьем» — стран порабощенных.
 
.
 
 
 
Ей-богу, даже сам Наполеон,
 
Пожалуй, не имел такого случая —
 
Спасти от кучки деспотов закон,
 
В Европе утвердить благополучие.
 
А вышло что? Победы шум и звон
 
И пышных славословий благозвучие
 
Стихают, а за ними все слышней
 
Проклятья нищей родины твоей!
 
 
 
Но муза неподкупна и вольна,
 
Она с газетой дружбы не водила:
 
Поведает истории она,
 
Как пировали жирные кутилы.
 
Как их пиры голодная страна
 
И кровью и деньгами оплатила.
 
Ты многое для вечности свершил,
 
Но ты о чело-вечности забыл.
 
 
 («Дон-Жуан», 9, I, II1-V, 
 
 IX–X — написано в августе 1822 г.)