Макамы

 
 
Старик Абу-л-Фатх, отчего ты молчишь,
 
Ни слова приветствия не говоришь?
 
 
Он ответил:
 
 
Любезен, как друг, я в гостях у друзей,
 
Зато на дороге я тих, словно мышь.
 
 
И я понял, что он не хочет со мною разговаривать, отстал от него и удалился.
  
 
 
 
КАЗВИНСКАЯ МАКАМА
 
(восемнадцатая)
 
  Р ассказывал нам Иса ибн Хишам. Он сказал:
К границам Казвина вместе с другими отправился я в поход, шел тогда семьдесят пятый год  [60]. Дорога то подымала нас на вершину, то опускала в низину, пока наконец не привела в одно селенье. Полуденный зной заставил нас укрыться в тени кустов тамариска, где протекал ручей — словно лента блестящей парчи, чистый, как язычок свечи; он по камням струился, змейкой вился. Мы поели сколько могли, в тени устроились и отдохнуть прилегли. Но не успел овладеть нами сон, как мы услышали голос противней, чем крик осленка, и шорох шагов легче шагов верблюжонка, а вслед за этим раздались звуки барабана громкие, словно львиный рык, — тут уж все встрепенулись и проснулись.
Я широко раскрыл глаза, стараясь разглядеть пришельца, но его скрывали от меня деревья. Я прислушался — и вот какие стихи произносил он в такт барабанному бою:
 
 
Я прибегаю к помощи Аллаха,
 
И к области обширной, плодородной,
 
 
 
И к райскому возвышенному саду,
 
Где спелые плоды висят свободно.
 
 
 
О люди! Я неверие отринул
 
И бросил край, Аллаху неугодный.
 
 
 
А сколько дней я был далек от веры,
 
Как я грешил, язычник сумасбродный!
 
 
 
Я пил вино, я жадно ел свинину  [61],
 
Был чревом сыт, но дух мой был голодный.
 
 
 
И Бог меня на верный путь направил
 
И прочь увел из пустоши бесплодной.
 
 
 
Читал тайком от родичей молитвы,
 
Стараясь жизнь вести богоугодно.
 
 
 
К Каабе не решался повернуться —
 
Боялся разбудить я гнев народный.
 
 
 
Измученный дневною суетою,
 
Молился я тогда в ночи холодной:
 
 
 
«О Боже, забери меня отсюда,
 
Я им чужой, ни с кем из них не сходный!»
 
 
 
От них бежал я ночью, а со мною —
 
Одна решимость да мешок походный.
 
 
 
Младенцы поседели бы от страха
 
Там, где я шел пустынею безводной.
 
 
 
И наконец обрел покой душевный —
 
Я прибыл в царство веры благородной!
 
 
 
Теперь я возношу хвалу усердно:
 
Прозренье — дар от Бога превосходный.
 
 
О люди! Не любовь земная сюда меня привела, не бедность меня доняла, нет, я покинул виноградники и сады, и дев удивительной красоты, и родню, и верных рабов, объезженных скакунов, шелка разноцветные, богатства несметные — все оставил, что прежде любил, руку правую с левой соединил  [62], ушел незаметно, как змея из норы выползает, как птица из гнезда вылетает. Предпочел я веру благам земным и в пути дневной переход сочетал с ночным.
О, если бы искры костра могли его загасить, а камни города нечестивого могли его развалить! В походе на Византию мне помогите и по мере сил поддержите. К лишним тратам себя не принуждайте, сколько можете, столько и дайте. Если кто из праведников богат и даст мне тысячу или десять тысяч динаров, я буду рад, но приму и даник  [63], не отвергну и финик. Для каждого из вас у меня будет две стрелы: одну из них я приберегу для встречи с Господом, у другой же я кончик заострю, древко расщеплю, лук молитвы во тьме ночной натяну и, в небо пуская стрелу, каждого из вас помяну.
  Г оворит Иса ибн Хишам:
Его удивительные слова взволновали меня, я покровы сна с себя стряхнул и к остальным примкнул. Пригляделся — и, клянусь Богом, это наш шейх Абу-л-Фатх Александриец стоит и размахивает обнаженным мечом! Правда, внешность свою ухитрился он так поменять, что его очень трудно было узнать. Увидев меня, он подмигнул и сказал:
— Да снизойдет милость Божья на того, кто от длинного шлейфа нам кое-что уделил и нас по возможностям своим одарил.
Затем он взял то, что ему было дано, и ушел, я — за ним, а когда мы остались наедине, спросил:
— Ты набатейского рода  [64]?
Он ответил:
 
 
Все зависит от времени —
 
Неужель до сих пор не знал?
 
 
 
По его повелению
 
Я свой род на другой сменял.
 
 
 
Набатеем был с вечера,
 
А наутро арабом стал.
 
 
  
 
 
 
САСАНСКАЯ МАКАМА
 
(девятнадцатая)
 
  Р ассказывал нам Иса ибн Хишам. Он сказал:
Любовь к путешествиям меня привела в Дамаск. Вот как-то раз подхожу я к дому — и вдруг предо мной люди из Бану Сасан  [65]шумной толпой встали стеной, у всех одежда окрашена охрой, голова обвита чалмой. Они под мышкой камни держали и оттуда их доставали, когда принимались милостыню просить, чтобы в грудь себя ими бить. А когда предводитель их к ним обращался, каждый в лад ему откликался. Он взывал — и каждый ему отвечал. Увидев меня, предводитель сказал:
 
 
Хочу я лепешку свежую,
 
Как следует пропеченную,
 
 
 
К лепешке — зелень отборную,
 
И соль, хорошо измельченную,
 
 
 
И уксус, крепко настоенный,
 
А с ним — и мяса вареного:
 
 
 
Ягненка или козленочка,
 
От груди едва отлученного.
 
 
 
И дай мне воды холодной
 
В красивом кубке точеном,
 
 
 
Кувшин вина принеси мне —
 
Хочу уснуть опьяненным.
 
 
 
И нужен мне виночерпий —
 
Красавец, радость влюбленному.
 
 
 
Хочу я рубаху с джуббой  [66]
 
И с чалмой удлиненною,
 
 
 
Хочу я сандалии прочные —
 
Ходить в места отдаленные,
 
 
 
Хочу я гребень, и бритву,
 
И ковш, и мочалку крученую.
 
 
 
Иль стань хозяином щедрым,
 
А я — к тебе приглашенным.
 
 
 
Мне хватит — разве я буду
 
Попрошайкой бесцеремонным?