А,Б,В,Г,Д… И другие (С иллюстрациями)

— Боря, — сказала Марина-Мартышка, — мы с тобой переправляемся вместе. Если я упаду в воду, ты меня будешь спасать?
— А ты меня?
— Буду, если попросишь. Но ведь всегда мальчики спасают девочек.
— Где это написано?
— Нигде. И так ясно.
— Мне не ясно. Ты меня не спасай, лучше сама спасайся. Я как-нибудь доплыву.
— А если у меня будет судорога?
Борис вздохнул вздохом совсем не детским. Но Мартышка вовсе не обиделась на Борисову холодность. Наоборот, она была довольна. На сей раз разговор с Борисом получился чудовищно длинным, и в этом заключалась ее очередная победа.
Труднее всего оказалось перегонять плот обратно. Чижик греб один, и ему приходилось все время переносить весло с борта на борт. После нескольких гребков с одной стороны плот начинало разворачивать, и его постоянно приходилось утихомиривать. Если бы не попутный ветер, то справиться одному было бы невозможно.
Плот уткнулся в песок возле берега.
— Ну как там? — спросил Алексей Палыч, отмечая про себя, что этот вопрос должна была задать Лжедмитриевна.
— П-п-порядок… — отозвался Чижик.
На плот положили еще два рюкзака. Валентина, Гена и Чижик отплыли.
Веник, видя, как постепенно, но неотвратимо уменьшается число хозяев, начал тревожиться. Он шастал по берегу, обнюхивал следы ушедших и, вытянув морду, ловил запахи с озера. Те, кто полагают, что собаки не умеют считать, напрасно так полагают. Собаки складывают не безликие числа, а запахи. Так же они и вычитают. Веник, например, абсолютно точно установил, что на пять родных запахов стало меньше, и прекрасно понял, куда они удалились. Он даже зашел по свои четыре колена в воду и тявкнул неодобрительно. Затем, вспомнив кое-что, вернулся на берег, подошел к Лжедмитриевне и обнюхал лежавший у ее ног рюкзак с продуктами. Убедившись, что главный запах пока не уплыл, Веник улегся возле него, и вид его, крайне решительный, недвусмысленно говорил: «Только через мой труп»…
Алексей Палыч и Борис отправились третьим рейсом вместе с Геной.
Борис и Гена гребли. Алексей Палыч сидел пассажиром. Вода хлюпала между бревнами, даже сквозь подстилку чувствовалось, как они шевелились. Алексей Палыч смотрел на удаляющийся берег, на уменьшающиеся фигуры Лжедмитриевны и Марины. Он очень ясно представлял сейчас себя — торчащее над водой полураздетое существо с заросшим подбородком и тощей грудью. Очки в этой ситуации его никак не украшали, а, наоборот, делали еще более нелепым и неуместным.
Алексей Палыч представил себе, что его в данную минуту видит жена или кто-нибудь из кулеминских знакомых, и поежился. Они бы его не признали: положительный и скромный, деликатный и аккуратный, известный всему Кулеминску учитель болтался в жалком виде на жалком плоту, словно потерпевший кораблекрушение или еще похуже того.
Лжедмитриевна и Марина стали совсем маленькими, а Веник, тот вообще слился с берегом.
«Вот в чем выход! — подумал Алексей Палыч. — Нужно было забрать Марину, а Лжедмитриевну оставить. И никаких насилий и утоплений… Хотя нет, за ней все равно бы вернулись… Господи, чем же занята моя голова! В школе идут экзамены… директор волнуется… жена беспокоится. Мать Бориса уже, наверное, скандалит в моем доме, получив телеграмму… Чего ради? Ради этих ребят? Да пожалуй, в этом и только в этом наше оправдание. Перед кем оправдаться — найдется, а вот чем?..»
Плот уткнулся в берег. Гена соскочил.
Алексей Палыч тоже хотел спрыгнуть бодро, по-спортивному, но в очередной раз ощутил, что сорок пять — это не пятнадцать. Он сидел на полусогнутых ногах, они затекли и распрямляться не слишком торопились.
— Алексей Палыч, давайте «пушку», сейчас мы вас отогреем! — крикнул Стасик.
— А почему, собственно, меня? — спросил Алексей Палыч, хрустя коленками. — Я как все. Мне не нужно никаких привилегий.
— Ну, все и погреются, — тактично заметил Стасик. — Борис, гони плот обратно. Да не забудьте Веника.
Не очень-то хотелось Борису перевозить своего врага и липучую Мартышку, но возражать он не стал: дело есть дело, а переживания его никому не интересны. Да и опять же — не объяснишь эти переживания, такая уж пошла полоса жизни.
Все же разговаривать с Лжедмитриевной он не был обязан.
— Я тоже буду грести? — спросила Мартышка. — Или Елена Дмитриевна?
— Бери весло.
— Какой ты суровый, Боря, — протянула Мартышка. — Просто настоящий капитан.
Уважения в ее словах было ноль целых и ноль десятых. У девочек, которым перевалило за шестнадцать, это называется кокетством. Марине еще не перевалило, но кокетничать она умела уже с семи.
Лжедмитриевна была все так же бесстрастна, как судья. Не спортивный судья, разумеется, а тот, который присуждает кого-нибудь к чему-нибудь.
Веник, решив, что его бросают, зарыдал. Собаки тоже умеют плакать. Некоторые собаки, как и некоторые люди, делают это молча. Но Веник был не из таких.
«Ай-ай-ай… — причитал он, — ай-ай…»
В его голосе было столько обиды и жалости к самому себе, что никакого перевода не требовалось. Когда Лжедмитриевна перенесла на плот рюкзак с продуктами, вопли Веника стали еще тоньше, пока не перешли в область ультразвука. Теперь он кричал неслышимым криком, только нижняя его челюсть мелко дрожала.
— Веничек, — сказала Мартышка, уже и сама готовая пустить слезу, — неужели ты думаешь, что мы тебя бросим? Иди ко мне.
Веник заметался у края воды, шагнул вперед, покачался, примериваясь, и прыгнул на плот. Для собаки это был храбрый поступок. Примерно такой же, как для человека, впервые прыгнувшего с парашютом.
Когда все уселись, а Веник улегся на куртке Мартышки, Борис оттолкнулся веслом от берега.
Мартышка гребла довольно сносно, если не считать того, что весло часто выворачивалось в ее руках и поливало пассажиров прохладной водой. Лжедмитриевна принимала это с обычным своим спокойствием. Борис негодовал, но молчал, понимая, что сейчас ничего не исправишь.
Они уже доплыли до половины озера, уже хорошо различали ребят и Алексея Палыча, стоящих на берегу. Даже Веник поднял морду и начал нюхать ветер, почуяв что-то знакомое…
Волны чмокали возле носа плота; весла расплескивали воду; все это были постоянные и привычные звуки…
И вдруг Борис услышал посторонний шумный всплеск, будто кто-то плюхнулся в воду. Он повернул голову и увидел, что это не кто-то, а что-то.
Он еще успел увидеть зеленый бок рюкзака, никель пряжек, строчки на лямках — все это отпечаталось в его глазах с необычной четкостью. Рюкзак погружался не торопясь, но неуклонно, неотвратимо.
Это был рюкзак с продуктами.
Говорят, что в критическом состоянии организм человека как бы взрывается изнутри — быстрее начинает двигаться кровь, мышцы на время приобретают необычную силу, легче переносится боль; но главное — ускоряется мысль, решения принимаются почти мгновенно. Организм выбрасывает наружу резервы, скрытые в его кладовых. Так, например, рождаются рекорды, подвиги.
Борис ни о чем не успел подумать, как очутился в воде.
Перед этим он смог заметить, что Лжедмитриевна сидит в позе истукана и провожает тонущий рюкзак своим рыбьим взглядом. Увидел округлившиеся глаза Мартышки и рот, открытый для того, чтобы что-то сказать. Успел осознать — не подумать, не рассудить, не рассчитать, — что перебежать на другой борт нельзя: плот может сильно накрениться и тогда с него посыплется в воду и все остальное. Весь этот всплеск информации и решение длились меньше секунды.
Борис резко наклонился вбок и свалился в воду. Он нырнул под плот и разлепил веки. Пресная вода резанула по глазам, но он все же заметил зеленоватое расплывчатое пятно и пузырьки воздуха, струившиеся от него. Пятно удалялось и тускнело: вода в озере была коричневатой.
Борис изо всех сил заработал ногами, по-собачьи подгребая под живот ладонями. Ему удалось догнать рюкзак, и пальцы его вцепились в какой-то ремень. Он развернулся ногами вверх и попытался всплыть. В ту же секунду у него зашумело в голове, словно заработал насос. Нестерпимо захотелось вздохнуть хоть один раз.