Сиракузовы против Лапиных

— Значит, она жила здесь, а вы там? — спросил я.
— Хорошо подмечено, — сказал Ферапонт Григорьевич, — именно так оно и было: она здесь, а я там… — Тут он вдруг оживился. — Но мы подошли к самому главному. Осенью пятьдесят пятого года я, образно говоря, потерпел кораблекрушение и наши встречи с тётей Розой пришлось прервать…
Я сразу обмяк, потому что никто ещё у нас в Монетке не терпел кораблекрушений, и с гордостью посмотрел на морскую фуражку Ферапонта Григорьевича, с которой он не расставался даже в магазине, а он снова крутнул глобус и сказал:
— Вот здесь…
И я снова увидел банку Лафонтена.
Это было странно, потому что банка Лафонтена, судя по всему, была довольно обжитым районом и не очень-то просто было потерпеть там кораблекрушение. По словам того же Ферапонта Григорьевича, там ловили рыбу норвежцы, датчане, поляки, мы, короче — все.
— Это кажущееся противоречие, — выслушав мои замечания, сказал Ферапонт Григорьевич, — и я тебе сейчас объясню. Но давай условимся заранее: ни Сиракузовым-младшим, ни Вере, ни вообще никому ты не скажешь ни слова. Так самому тебе будет лучше… — И он испытующе поглядел на меня.
— А тётке Розе? — спросил я.
— Ей можно. Она знает. — Ферапонт Григорьевич почему-то кивнул и погладил глобус. — Так вот, будем говорить друг с другом, как взрослые люди… Ты ведь знаешь, что в последние годы мировой улов трески стал катастрофически падать?
Я не знал этого, но на всякий случай сказал, что да, знаю.
— Тогда-то заинтересованные страны и решили выяснить, куда она исчезает. — Ферапонт Григорьевич посмотрел на меня.
— И выяснили? — спросил я.
— Нет. Хотя, на мой взгляд, и выяснять тут нечего: треску едят. Вот она куда исчезает! — Итак хлопнул ладонью по прилавку, что глобус качнулся. — Иногда эти учёные ведут себя просто странно, а? Как ты думаешь?
— И я так думаю, — сказал я. — Сами, наверное, едят треску, а потом спрашивают, куда она исчезает!
— Верно, чёрт возьми, — сказал Ферапонт Григорьевич и с интересом посмотрел на меня. — Но в районе банки Лафонтена она по-прежнему хорошо ловилась. Во всяком случае, до того рокового дня. Так вот. В тот день я уронил в море свои часы. И с этого момента как рукой сняло: сколько мы ни забрасывали тралы — тралы каждый раз приходили пустыми. Это могло означать только одно…
— Что трески нет? — спросил я.
— Точно, — ответил Ферапонт Григорьевич. — И тогда мы отправились искать другое место… И тут кок попросил меня принести ему из каюты чемоданчик с бульонными кубиками. Была ночь, Алёша. Как сейчас помню. Я забрал чемоданчик, и когда направлялся обратно, меня смыло волной за борт. И менее чем через час я снова оказался… у банки Лафонтена! Можешь представить себе мой ужас?
— Могу, — сказал я.
Ферапонт Григорьевич вздохнул, видимо заново переживая все эти события, а потом сказал:
— Не думаю, что кок послал меня за этими кубиками специально. Он же не думал, что налетит волна…
Я заверил Ферапонта Григорьевича, что тоже не думаю, что кок сделал это специально.
— Но погоди, — сказал Ферапонт Григорьевич, — самое удивительное было дальше: на банке я увидел норвежца… с моими часами!
— Которые вы обронили в море?! — Я ахнул.
— Вот именно! Оказывается, норвежец выловил их своим тралом. А потом и его смыло в воду. Так вдвоём мы оказались на необитаемом острове.
Ферапонт Григорьевич сделал паузу, а я счёл нужным сказать:
— Необитаемых островов нету. А те, которые были, их давно заселили.
— Да? Ты так думаешь? — Ферапонт Григорьевич с сожалением посмотрел на меня. — Ты рассуждаешь совсем как тётя Роза. Она тоже считает, что их давно заселили. Она полагает, что наша замечательная архитектура шагнула и на необитаемые острова… — Он вытащил из кармана газету и подал мне: — На вот, читай. В разделе «Обо всём понемногу»…
Я взял газету и почти сразу же увидел маленькую заметку под названием «Необитаемые острова». В заметке говорилось, что некая западная фирма произвела учёт необитаемым островам и их оказалось более полутора тысяч. А поскольку все они никому не принадлежали, фирма объявила их своею собственностью и теперь предлагает любому желающему приобрести по сходной цене любой из необитаемых островов.
— Теперь ты понял? — спросил Ферапонт Григорьевич.
— Понял, — смущённо сказал я.
Но Ферапонт Григорьевич сделал вид, что не заметил моего смущения.
— Мы отвлеклись от главного, — сказал он. — Теперь можешь себе представить, как я был рад, что, во-первых, нашлись мои часы, а во-вторых, что я не один на этом необитаемом острове! К тому же в руках у меня был годовой запас бульонных кубиков. Можешь представить себе мою радость?
— Могу, — сказал я.
— А у норвежца, кроме часов… моих часов, ничего не было. Но мы не унывали, хотя, признаться, было от чего. Во-первых, никто не знал, куда мы делись: ни у нас не знали, ни у него в Норвегии. Во-вторых, треска в нашем районе не ловилась. Следовательно, когда появится ближайшее судно, было неизвестно. Вполне вероятно, нам предстояло пробыть на этой банке всю жизнь!.. — Тут Ферапонт Григорьевич замолчал и задумался.
Я не хотел перебивать его.
— Но самое ужасное, я это сразу понял, что я скажу тёте Розе? В общем, ничего, кроме трёх дюжин пустых бутылок, мы на этой банке не нашли. Но и этого было достаточно. Мы разделили бутылки поровну и немедленно стали посылать в разные концы бутылочную почту: он своей невесте Ингрид — так её звали, а я — тёте Розе. Как сейчас помню то первое своё письмо… Я в нём передавал всем своим друзьям и знакомым приветы… жаль, что в то время ты ещё не родился… — Ферапонт Григорьевич посмотрел в потолок, словно там читал все эти свои приветы, и начал с чувством декламировать: — «Дорогая Роза, посылаю с оказией эту маленькую весточку. Не надеюсь, что она дойдёт до тебя, но если дойдёт, многое станет для тебя ясным…» В общем, это было хорошее письмо. Думаю, оно у тёти Розы сохранилось…
— Значит, это письмо дошло до неё? — замирая, спросил я.
— Думаю, что дошло, а вот за другие — не ручаюсь.
— А сколько вы пробыли на том острове?
— Не на острове, а на банке, — сказал Ферапонт Григорьевич и посмотрел на меня. — Год. Но она не верит, что я там был. Она считает, что я пропадал неизвестно где. Но если так, чем же она может объяснить мое годичное молчание?
— А бутылочную почту? — сказал я.
— Верно, — сказал Ферапонт Григорьевич. — У меня, кстати, сохранилась марка… И я сейчас подарю её тебе…
Марка Необитаемого острова?!
Он порылся у себя в записной книжке и протянул маленький квадратик обыкновенной бумаги. Без сомнения, это была марка. Только не зарегистрированная ни одним каталогом. На марке был изображён остров в виде тарелки, на тарелке сидели два бородатых человека, а вокруг плавали почтовые бутылки. Сверху по-латыни было написано: «ЛАФОНТЕНЫ», внизу по-русски: «БЕСПЛАТНО».
— Если была почта, значит, должна быть и марка, — сказал Ферапонт Григорьевич.
И я, пряча в карман марку, подумал, как несправедлива к нему тётя Роза. И если я найду у неё то письмо, я постараюсь, чтоб она к этому факту отнеслась по-другому.
— О жизни на самом Лафонтене я расскажу тебе в другой раз, — сказал Ферапонт Григорьевич. — Сам понимаешь, как нелегко даются воспоминания…
— Но скажите: вы оба остались живы? — невольно вырвалось у меня.
— Оба. И я, и Рассмусен, так звали норвежца… — И Ферапонт Григорьевич очень ласково потрепал меня по голове.
Я почему-то вспомнил о пропавшем кресале и хотел спросить у Ферапонта Григорьевича, как, мол, подействовать на Сиракузовых, чтоб они его вернули, но передумал спрашивать, так как он мог решить, что я на Сиракузовых жалуюсь.
Вернувшись домой, я внимательно прочитал в географической энциклопедии о банке Лафонтена. Банка была. Но оказалась вовсе не островом. Чтобы она оказалась островом и Ферапонт Григорьевич, свесив ноги, мог сидеть на ней, надо было откачать метров пятьдесят морской воды над этой банкой, только тогда бы она появилась на поверхности океана и стала островом. А вообще банка — это часть морского дна, которая представляет опасность для судоходства и в районе которой богато ловится рыба.