В садах Лицея. На брегах Невы

Пушкин на экзамене. Картина И. Репина. 1911 год.
И вот наконец вызвали его — Александра Пушкина.
Он стоит посредине зала в двух шагах от Державина, в тесноватом, давно сшитом парадном мундирчике, белых панталонах в обтяжку, высоких сапожках. Ему радостно и страшно. Он сдает экзамен Гавриле Романовичу Державину на высокое звание российского поэта… «Воспоминания в Царском селе…»
 
 
Его голос дрожит или это только чудится?
 
           Навис покров угрюмой нощи
 
           На своде дремлющих небес;
 
В безмолвной тишине почили дол и рощи,
 
           В седом тумане дальний лес;
 
Чуть слышится ручей, бегущий в сень дубравы,
 
Чуть дышит ветерок, уснувший на листах,
 
И тихая луна, как лебедь величавый,
 
           Плывет в сребристых облаках.
 
 
 
           Плывет — и бледными лучами
 
           Предметы осветила вдруг.
 
Аллеи древних лип открылись пред очами,
 
           Проглянули и холм и луг;
 
Здесь, вижу, с тополем сплелась младая ива
 
И отразилася в кристалле зыбких вод;
 
Царицей средь полей лилея горделиво
 
           В роскошной красоте цветет.
 
 
 
           С холмов кремнистых водопады
 
           Стекают бисерной рекой,
 
Там в тихом озере плескаются наяды
 
           Его ленивою волной;
 
А там в безмолвии огромные чертоги,
 
На своды опершись, несутся к облакам.
 
Не здесь ли мирны дни вели земные боги?
 
           Не се ль Минервы росской храм?
 
 
 
           Не се ль Элизиум полнощный,
 
           Прекрасный Царскосельский сад,
 
Где, льва сразив, почил орел России мощный
 
           На лоне мира и отрад?
 
 
Он читал с необыкновенным воодушевлением. Пущин, Дельвиг, Кюхельбекер и другие товарищи не спускали с него глаз, затаив дыхание следили за малейшим его движением. Они узнавали и не узнавали своего Пушкина. Он был необычный, какой-то особенный, с пылающим лицом и отсутствующим взглядом затуманенных глаз. «Слушая знакомые стихи, мороз по коже пробегает у меня», — рассказывал Пущин.
И вот он дошел до стихов о Державине.
 
 
           О, громкий век военных споров,
 
           Свидетель славы россиян!
 
Ты видел, как Орлов, Румянцев и Суворов,
 
           Потомки грозные славян,
 
Перуном Зевсовым победу похищали;
 
Их смелым подвигам страшась дивился мир;
 
Державин и Петров героям песнь бряцали
 
           Струна?ми громозвучных лир.
 
 
«Я не в силах описать состояния души моей; когда дошел я до стиха, где упоминаю имя Державина, голос мой отроческий зазвенел, а сердце забилось с упоительным восторгом…»
Пушкин читал, как во сне, ничего не слыша, ничего не замечая. Он не видел ни взволнованно-растроганного лица Державина, ни других восхищенных, удивленных и любопытных взглядов. Ему казалось, что это не он, а кто-то другой произносит звенящим голосом стихи о победах прошедшего, о героях недавних времен, когда пылала Москва и весь русский народ восстал против недругов.
 
 
           Края Москвы, края родные,
 
           Где на заре цветущих лет
 
Часы беспечности я тратил золотые,
 
           Не зная горестей и бед,
 
И вы их видели, врагов моей отчизны!
 
И вас багрила кровь и пламень пожирал!
 
И в жертву не принес я мщенья вам и жизни;
 
           Вотще лишь гневом дух пылал!..
 
Пушкин не помнил, как дочитал.
 
 
Державин был в восторге. Сколь мог торопливо выбрался он из-за стола, чтобы прижать к груди кудрявого раскрасневшегося мальчика, но того уже не было. Он убежал.
После экзамена граф Разумовский по своему обыкновению задал пышный обед для почетных гостей. Приглашен был отобедать и Сергей Львович Пушкин. Все поздравляли его с успехом сына. А министр заявил: «Я бы желал, однако ж, образовать вашего сына в прозе».
«Оставьте его поэтом!» — горячо воскликнул Державин.
На другой день, уединившись в своей лицейской келье, Пушкин переписывал для Державина «Воспоминания в Царском Селе». Переписывая, заменил он в конце строку. Там, где говорилось о Жуковском: «Как наших дней певец, славянский бард дружины», написал по-другому: «Как древних лет певец, как лебедь стран Эллины». Получалось, что и эта строка, и весь конец стихотворения относились не к Жуковскому, а к Державину. Пушкину хотелось порадовать старика.
А Державин еще долго не мог успокоиться. «Воспоминания в Царском Селе», присланные ему Пушкиным, он подшил в особую тетрадь вместе с программой лицейских испытаний. Приезжающим к нему не уставал рассказывать, что «скоро явится свету второй Державин: это Пушкин, который еще в Лицее перещеголял всех писателей».
«Воспоминания в Царском Селе», стихотворение Пушкина. Беловой автограф из тетради Г. Р. Державина.
Весною того же 1815 года «Воспоминания в Царском Селе» были напечатаны в журнале «Российский Музеум» с примечанием: «За доставление сего подарка благодарим искренно родственников молодого поэта, талант которого так много обещает. Издатель Музеума».
В этом номере «Музеума» под стихами юного поэта впервые стояла его полная подпись: «Александр Пушкин».
  
На старшем курсе
 
Пушкин, пожалуйте к доске.
Грузный, черноволосый профессор Карцев неторопливо продиктовал алгебраическую задачу.
— Записали? Решайте.
Пушкин задумался. Он долго переминался с ноги на ногу, молча писал и писал на доске какие-то формулы.
Карцев не выдержал:
— Что же вышло? Чему равен икс?
Пушкин улыбнулся:
— Нулю.
— Хорошо! У вас, Пушкин, в моем классе все равняется нулю. Садитесь на место и пишите стихи.
Яков Иванович произнес эту фразу без обычной своей язвительности. «Все профессора смотрели с благоговением на растущий талант Пушкина», — рассказывал Пущин.
Хотя успехи Пушкина в классе математики и физики были невелики, Карцев не вел с ним войны.
Большой пруд и Камеронова галерея. Литография. 20-е годы XIX века.
А вот с профессором Кошанским, который после болезни вернулся в Лицей, у Пушкина нередко бывали стычки.
Еще до болезни Кошанского Пушкин и Дельвиг подсмеивались над старомодными литературными вкусами профессора словесности, его любовью к высокопарным и трескучим фразам.
Как-то Илличевский подал профессору оду. Называлась она «Освобождение Белграда». Говорилось в ней о том, как напали печенеги на Белгород киевский и как жителям удалось избавиться от напасти. Кошанский прочитал эту оду и внес свои поправки. Что же он исправил? Выражения простые и ясные заменил тяжеловесными и высокопарными: «двенадцать дней» изменил на «двенадцать крат», «колодцы выкопав» на «изрывши кладези», «напрасно» на «тщетно», «площади» на «стогны», «говорить» на «вещать».