Санькино лето
— Ленька, мы тебя сейчас на руках качать станем за такую закуску, — потирал руки Валя.
Матвей Никанорыч распотрошил щуку и подвесил над костром котелок с ухой. Ленька посожалел при этом, что ребята не увидят щуку, а словам не поверят. Перемазавшись в углях, он так аппетитно ел картошку, как это может быть только на реке. Сплавщики выпивали.
Завернув ноги в фуфайку отца, Ленька наблюдал, как вечер кутает мраком таинственности притихшую землю, слушал разговор сплавщиков, неумолкаемое бормотание Вохтомы и шепот леса. Пламя играло отсветами на лицах людей, и чем ярче оно разгоралось, тем плотнее обступала темнота. Леньке казалось, что он сидит среди отважных путешественников и не на берегу Вохтомы, а на каком-нибудь неведомом острове. Рядом бубнил филин, но Ленька ничего не боялся.
— Здоровы бывают эти филины, — заметил Матвей Никанорыч. — Раз иду вот так же в сумерках делянкой, впереди Нерка: небольшая была собачонка, за уткой шла отменно. Вдруг из кучи хвороста как вымахнет филин… цап Нерку и на воздух, та визжит. Я из двух стволов ка-а-к ах-ну — отпустил, окаянный.
Этот случай Ленька тоже слышал, но тогда Матвей Никанорыч говорил, что филин только схватил Нерку, а поднять не смог.
Матвей Никанорыч помешал в котелке, хлебнул.
— Ну, я поехал… Никанорыч. Леньку надо отвезти домой. Вы тут пируйте, я вам утром квасу привезу. — Отец улыбнулся своей прежней красивой улыбкой.
— Поезжай, Федюха, поезжай! — напутствовал Никанорыч.
И вот уже, позабыв про щуку, Ленька сидит на мотоцикле, который словно одобряет решение отца: так-так-так…
Что для мотоцикла три километра! Ветер бьет в лицо и гудит в ушах бодрой песней, щекоча, забирается под рубашку, надувает ее колоколом за спиной. Пробежали навстречу опаленные грозой сосенки, белой стежкой вспыхнула в луче фары тропинка через овсяное поле. Хорошо по ней бежать, звонко шлепая босыми ногами, но еще лучше птицей мчать на отцовском мотоцикле.
