Казацкие были дедушки Григория Мироныча
— Отдохни, Семен, изведешь себя, — советует порой пани-полковница.
— Отдыхай со своими бабами, а я хочу поскорее Днепр увидать и родные горы, и степи, хвастовскую нашу Унаву… Хочу припасть к родной земле, вздохнуть родным воздухом, услышать свою речь украинскую и песню казацкую. — Тише едешь — дальше будешь.
Брешут люди… Жизнь коротка, — надо спешить. На Украйне война загорается. Швед грозит с проклятым гетманом, а Семен Палий будет тут с тобой вареники лепить!.. Держи, карман…
— А если заболеешь…
— Не заболею.
— Что ж ты каменный, что ли?
— Железный!
— И нет на тебя болезни?
— Нет… Верю я, что Господь до тех пор сохранить и продлит дни мои, пока я не встречу в бою Ивана Мазепу, пока моя запорожская саблюка не засвистит над его головой… Эх, если б мне удалось взять его живым на аркане!.. Поставил бы я его перед собой и сказал бы ему: «Здравствуй, Иване! Хочу я тебя давно уже увидеть и поблагодарить тебя за твой гетманский пир… Помнишь? И накормил же ты мёня, и напоил, и спать уложил.»
Мелькают реки, озера, проносятся поля и дремучие леса, сменяются деревни и села, изредка выглянет городок, и снова безлюдье.
Когда усталый путник приблизился к днепровскому берегу, киевские холмы, покрытые дремучим бором, смутно выступали в синеватом предутреннем тумане. Вот туман поредел, и в бирюзовом небе сверкнул солнечный луч, отразившись в кресте Печерской лаврской колокольни, занималась заря. Облака, луга, воды и горы, все сразу вспыхнуло, всё запылало… Палий сошел с коня, опустился на колени и осенил себя крестным знаменем.
— Здравствуй, Украина! Здравствуй, мать родная! — прошептал он, и светлые, радостные слезы заблестели на его старых, изрытых глубокими морщинами, щеках.
Вверху курлыкали журавли, будто посылая привет возвращенному изгнаннику.
— Здорово, братики! — крикнул им Палий, не в силах будучи оторвать взора от чудной развернувшийся перед ним картины.
А восток разгорался все ярче и ярче…
