Степные рыцари

— Дела, как сажа бела, дядь Ивашка. Ни к дьяволам.
— Что так, сынок?
— Дюже плохи.
— От радости кудри вьются, а в печали секутся, — сказал старик. — Так, видно, и у тебя. Что запечалился-то, парень? Что нос повесил? Ай ехал Пахом за попом да убился о пень лбом?.. Гутарь, что за причина, глядишь, чем и помогу…
— Вряд ли, дядь Ивашка, поможешь, — уныло заметил Гурейка.
— Ну, все ж скажи.
— А это все промеж нас будет, а? Никому не сболтнешь?
— Да что ты?.. Ай белены объелся?.. Ай-яй-яй! Как ты мог таку обиду мне сказать?
— Ну, не обижайся, дядь Ивашка, — обнял Гурьяшка старика. — Это я так, к слову сказал… Знаю, что ты, как кремень, никому не скажешь… Нелегкую мне батя задачу задал. — И мальчуган обо всем подробно рассказал своему старому другу. — Никак не могу выведать, зачем толмач плавал в Азов…
— Ну и ну, — насмешливо покачал седой головой старик. — Вот где твое горе-то горькое… Как ржа на болоте белый снег поедала, так и кручинушка нашего доброго молодца Гурьяшку сокрушала…
— Тебе, дядь Ивашка, все смешки да смешочки, — обидчиво проговорил Гурейка, — а мне вот не особенно до смеха. Что я скажу отцу, как приедет из Монастырского?
— А ежели хочешь, я научу, что сказать отцу.
— Ну?
— А вот и скажи ему, что грек, мол, Фома посылал толмача своего в Азов затем, чтоб упредить пашу азовского: «Паша, мол, паша, казаки донские собираются напасть на Азов…»
— Да это что, дед, — отмахнулся Гурейка. — Это и батя догадывается, что толмач, мол, неспроста плавал в Азов… Но ведь это ж все думки. Нужны доказательства. А то так можно всякую напраслину на человека наговорить.
— Ну, глядите с вашим отцом сами. Вам виднее.
— Что ты делаешь, дядь Ивашка? — спросил Гурьяшка, заметив на крыльце свежие ивовые палки, ножи и другие принадлежности.
— А-а… Это я дудейку делаю. Ты ж знаешь, я на дудке мастак играть. Хошь, и тебе сделаю.
— Мне не надо. Я не умею на ней играть.
* * *
Вечером из Монастырского городка прибыл атаман Татаринов.
— Ну что, Гурьяшка, возвернулся из Азова толмач Ассан? — первым долгом спросил он у сына.
— Возвернулся, батя.
— Ну, не проведал, за каким лядом он туда бегал, а?
— Нет, батя, — уныло покачал головой мальчуган. — Все там, на галере, как воды в рот набрали, молчат… Не иначе, батя, как Ассан бегал в Азов упредить пашу.
— Чего упреждать?
— Да вот, что мы норовим на приступ пойти крепости.
— Это ты сам так думаешь али подсказал тебе кто? — усмехнулся атаман.
— Да и сам так думаю, да и дядь Ивашка так же гутарит…
— Опять ты со своим дядей Ивашкой лезешь! — разозлился атаман. — Дядь Ивашка да дядь Ивашка… Что он за дьявол такой?! Только ты о нем и думаешь. Вот я с ним погутарю… Мало ли, что вы с ним думаете. Ты вот мне точно скажи… А то ж ведь и всякий дурак знает, что в христов день бывает праздник. — О чем-то задумавшись, атаман прошелся по горенке. — Да, Гурьян, как хочешь, — остановился он около сына, пристально глядя на него, — хоть пытай-казни посла турского али милуй, а завтра ты должон твердо мне сказать, зачем наведывался толмач Ассан в Азов. Так-то вот.
Что мог в ответ сказать Гурейка! Он лишь тяжко вздохнул и ничего не ответил.
* * *
Зарождалось тихое, бодрящее утро. На востоке чистое, без единого облачка, небо заливалось пышной пурпуровой зарей. Багряный, как кровь, шар солнца деловито всплывал из-за распускающейся листвы верб, раскидывая по сонной, курящейся легким паром водной глади реки нежные розовые одеяния.
Гурьяшка уже давно проснулся. Его разбудил многоголосый птичий звон в сирени под окном куреня. Зевая, мальчуган подошел к окну, глянул на посольскую галеру. Она пуста. Видно, и сам посол и все его прислужники еще спят крепким сном. Лишь часовые, закутанные в епанчу [12], расхаживают по палубе.
Как расплавленное серебро, порозовевшее от восходящего солнца, течет в неведомые дали Дон. И, глядя на реку, думает Гурейка, что течет она мимо крепости Азова и там не ведают люди о том, что вот-вот доведется их трупам плескаться в волнах ее.
— Дрыхнут, дьяволы! — сердито выругался он, глянув снова на безмолвную галеру. — Что поделать, надобно ждать.
Он присел к окошку и от нечего делать, чтоб время быстрее проходило, начал составлять песню:
— Как у нас на Дону, — бормотал он, — во Черкасском городу, старики пьют-гуляют, по беседушкам сидят… Ну, а дальше что?.. По бе-седуш-кам си-дят…
Туго ворошились в его голове мысли. Непривычная больно уж работа… Но песню очень хотелось сочинить. Слова никак не приходили на язык. А Гурьяшка старался их обязательно выловить. Он складывал слова. Но все как-то получалось не то, что хотелось сказать в песне. Он даже вспотел от чрезмерных усилий.
Забыв обо всем, он часа два уже как сочинял песню. И у него кое-что получилось.
 
 
— Как у нас на Дону, во Черкасском го-ороду-у,
 
Ста-арики пьют-гуляют, по беседушка-ам сидят…
 
 
Ничего как будто, — пропел он и продолжал:
 
 
По беседу-ушкам си-идят, одну речь го-оворят.
 
Одну речь го-оворят: «Ка-ак бы на-ам в поход пойтить,
 
Добрых малолетков ка-азаков за собой повести?»
 
 
Во! — засмеялся Гурьяшка. — А теперь так:
 
 
Там у синя моря стоит Азов во крепи,
 
Нельзя к нему ни подъехать, ни подойти…
 
 
Да, действительно, составляя песню, Гурьяшка забыл обо всем на свете. Забыл он и о строгом наказе отца, забыл и о галере турецкой, и о после Томе Кантакузене. Все его желания сейчас были направлены на то, чтоб скорее составить песню, такую бы песню, которую, идя на штурм Азова, распевало бы все казачье войско.
 
 
Как у нас на Дону…—
 
 
снова заводил Гурейка.
— Гурьяшка, — отворила дверь в горенку мать, пожилая, но еще красивая женщина, — иди завтракать.
Гурейка глянул на небо, солнце уже стояло в поздний завтрак. Он сразу вспомнил обо всем.
— Некогда, мать, — отмахнулся он и побежал на турецкую галеру.
За ночь вода сбыла еще больше. К стружементу Гурейка дошел быстро, даже не испачкав сапог. По дороге он заглядывал в окна дяди Ивашки, но его не было видно.
«Должно, уехал в Монастырский городок», — подумал Гурейка.
К счастью, посла на палубе не было. Он еще, наверно, нежился в постели.
Часовой, широкоплечий янычар [13] в чалме, кивнул мальчишке.
— Салам алейкюм! — крикнул он.
— Салам алейкюм, — ответил Гурейка.
— Иди! — помахал ему часовой.
Мальчишка взобрался на палубу. Невольники-гребцы, в большинстве своем курды и ногайцы, завтракали на корме. Гурейка присел у борта, близ палубной каюты, занимаемой послом. На ум ему снова пришла его песня, и он было начал про себя: «Как у нас на Дону, во Черкасском городу…»
Но вдруг услышал голос посла.
— Эй, кто здесь? — спросил посол по-турецки.
Гурейка чуть не ответил: «Я», Но вовремя сдержался, вспомнив, что посол ведь не знает, что он понимает турецкий язык. Значит, это не к нему относился вопрос посла.
— Приветствую тебя, ага [14], в радостное солнечное-утро, — льстиво прозвучал в ответ голос Ассана. — Да ниспошлет тебе аллах хорошее настроение в этот час.
— Приветствую и тебя, Ассан, — бодро и весело ответил посол. — Не прибыли ли за ночь будары боярина Чирикова?
— Нет, ага, не прибыли еще. Но есть слух, что к вечеру прибудут. Аллах милостив, может быть, завтра или послезавтра отплывем в Москву.