Футбол

Толяна вытряс из рубахи огурцы, Егор и Генка — картошку.
— Сольцы бы! — помечтал Вава, когда картошка испеклась, и мы принялись выкатывать ее из горячей золы.
— И так больно хорошо! — сиял Толяна, бросая каждому из нас по огурцу.
Мы не успели приступить к пиршеству, как на запах печеной картошки пожаловал еще один едок.
— Шипане от вора — с кисточкой! — Дядька в шляпе, в макинтоше, в белоснежном кашне и сверкающих лакированных сапогах сел рядом с нами на траву, нисколько не заботясь о своей великолепной одежде.
Он палочкой ловко подкинул картофелину в воздух, поймал другой рукой. Разломил картофелину пополам, понюхал и зажмурился от удовольствия.
Держа обе половинки в ладони, он достал из внутреннего кармана бутылку вина и передал ее Толяне.
— Ты, я гляжу, самый тут деловой! Расковыряй.
Толяна вынул перочинный нож с набором, штопором вывинтил пробку.
Человек, назвавший себя вором, приложился к бутылке и вылил в себя ровно половину.
— А это вам, шпана! — Он отдал бутылку Толяне. — Распорядись, чтобы всем хватило.
— Пьем по номерам! — обрадовался своей выдумке Толяна. — Вратарь — первый!
Меня словно схватил кто-то за подбородок и сжал изо всех сил.
Я пил вино два раза в жизни. Один раз — когда мне было три года и я болел дизентерией. Мы жили в большом лесу, у нас не было лекарств.
А второй раз вина мне приказал выпить врач. Это было год назад, я учился в пятом классе и заболел корью. Молодые врачи не могли понять, в чем дело, а старый понял: у меня не проступала сыпь, и, чтоб ее выгнать изнутри, он напоил меня вином.
— Ты чего?! — тараща глаза, хохотнул Толяна. — Не пил, что ли, никогда?
— Привыкай, шпингалет! — Вор хлопнул меня по плечу. — Пить надо учиться смолоду. А то не пьют, не пьют, потом шарах полбанки — и с копыт, а гады тут как тут.
— Какие гады?
Ребята так и повалились в траву.
— Зеленый. Совсем зеленый! — пожалел меня вор. — Может, тебе и впрямь рано?
— Нет, почему же? — взыграла во мне мужская гордость.
И я, не отирая горлышка, приложился и потянул в себя сладкое пойло.
— Ну, ты, присосался! — вырвал у меня бутылку Толяна.
— Из него будет человек! — Вор снова похлопал меня по плечу.
— Человек! — предательски захихикал Смирнов. — Он стихи знает.
— Стихи — бальзам для сердца! — вдруг вступился за меня вор. Он закрыл глаза и, раскачиваясь, запел пронзительным, хриплым голосом:
 
 
Ты жива еще, моя старушка?
 
Жив и я. Привет тебе, привет!
 
Пусть струится над твоей избушкой
 
Тот вечерний несказанный свет.
 
 
 
Пишут мне, что ты, тая тревогу,
 
Загрустила шибко обо мне,
 
Что ты часто ходишь на дорогу
 
В старомодном ветхом шушуне.
 
 
По неестественно белому лицу этого странного человека катились самые настоящие слезы. Правда, песня была такая, что и у меня защемило сердце, но чтоб от песни плакать — такое я видел впервые.
 
 
И тебе в вечернем синем мраке
 
Часто видится одно и то ж:
 
Будто кто-то мне в кабацкой драке
 
Саданул под сердце финский нож.
 
 
«Бандитская песня», — решил я, но вор закрутил вдруг бешено головой, сморщился, словно в лицо ему, в оба глаза, впилось по здоровенному шмелю, а спел тихо, совсем по-человечески удивительные, очень простые слова:
 
 
Ничего, родная! Успокойся.
 
Это только тягостная бредь.
 
Не такой уж горький я пропойца,
 
Чтоб, тебя не видя, умереть.
 
 
 
Я по-прежнему такой же нежный
 
И мечтаю только лишь о том.
 
Чтоб скорее от тоски мятежной
 
Воротиться в низенький наш дом.
 
 
Вор оборвал песню, вытер слезы.
— Сердце вы мне растревожили, ребята. Пойду! — Он встал, зло отбросил носком сверкающего сапога бутылку. — Не пейте эту гадость, ребята. Еще успеется.
И ушел.
Толяна выглянул из-за куста, поглядел ему вослед и уже только потом покрутил пальцем у виска:
— Психованный.
— Они все психованные, — сказал Смирнов. — У нас в казарме четверо в законе. Жуть какие психованные. Васька Лиса разозлился на свою чувиху на танцах, подбежал к барабанщику и барабанную палочку зубами перекусил: «Вот, говорит, чего я сделаю с твоим ухажером».
— И чего? — вырвался у меня вопрос.
— А ничего, — сказал Смирнов. — Ваську посадили, а Нинка вышла замуж и уехала.
— Шипана! — вдруг заблажил Толяна. — Картошки налупились. За воротник заложили. Чего еще душе хочется?
— Кина! — подсказал Генка.
— Верно! Пошли в «Зорьку». — И подмигнул мне. — Чего глазами лупаешь?
— У меня денег нет.
— А у меня есть? — Толяна, приплясывая, выворотил карманы. — Прорываться будем, балда.
И я, в ужасе от самого себя, пошел за ребятами следом.
7
— На контроле дядя Коля! — издали разглядел Толяна. — Стройся.
Мы стали в затылок друг другу. Промаршировали мимо безбилетной орды.
Дядя Коля, гладко зачесанный, в черном костюме, с интеллигентными мешочками под глазами, обвел нас удивленным взором.
— Футбольная команда уже была.
— Мы — баскетболисты! — браво гаркнул Толяна и поднялся на носки.
— Эта игра не популярная, — сказал дядя Коля и отвернулся от нас.
Команда рассыпалась.
— Ребя, за мной! — крикнул Толяна, и мы побежали в переулок.
Мы вскарабкались на крышу сарая. Отсюда двор кинотеатра был как на ладони. По двору с куском брезентового пожарного рукава расхаживал взад-вперед пожарник.
— Видали? — прошептал Толяна. — Сегодня у них оборона. Я иду к воротам и буду перелезать. Он кинется ко мне, а вы сигайте на крышу уборной, с крыши во двор и, как воробушки, фырь во все четыре двери.
— Надо подождать, чтоб кино началось, — подсказал Смирнов.
— Не учи ученого, понял? — сказал Толяна. — Ну, я пошел.
В кинобудке затрещал аппарат, голос диктора рассказывал о достижениях металлургического завода. Пожарник оглядел заборы и сел на лавку подремать. Тут, грохоча ботинками, на ворота вскарабкался и оседлал их Толяна.
— Фу! — сказал он. — Не киношка, а крепость.
— Слазь! — крикнул пожарник, хлопая куском пожарного рукава по брезентовым своим сапогам. — Слазь, кому сказал!
— А куда слазить? — поинтересовался Толяна и перенес вторую ногу на сторону двора.
— Я тебя! — взвился пожарник и кинулся к воротам.
— Пацаны! — махнул рукой Вава.
Я понял, что пришла пора действовать. Вскочил, прыгнул на крышу уборной и сразу вниз, на брусчатку. Ноги заныли от удара, но я кинулся вслед за Вавой к двери кинотеатра, нырнул под плотный занавес. Наступая на чьи-то ноги, метнулся по темному залу. Меня кто-то схватил за руку, дернул, и я оказался на свободном месте. По залу торопливо шел дядя Коля, всматриваясь в темноте в сидящих.
Я уставился на экран, а на экране футбольный мяч медленно-медленно перекатывался через белую линию футбольных ворот. Дядя Коля прошел мимо. Голос Вадима Синявского объявил: «И счет стал три — ноль в пользу команды ЦДКА».
На экране замелькали какие-то звезды, белые кадры, и начался фильм, да такой, какого я еще не видывал: «В сетях шпионажа».
8
Утром я пошел на Термолитовый поселок: вдруг Коныша встречу? И встретил. Сережка стоял в дверях парадного, а ребята из его команды бросали с пяти шагов мячи по его воротам.