Кругосветка

— Гм… Тебе по секрету показать можно. Отойдем в сторонку. Ребята, чур, не подглядывать!
Заслоня часы ладонью от мальчишек, Пешков поднес их к носу Маши и нажал пружинку. Крышка отскочила, легонько ударив Машу в кончик носа… Пешков захлопнул крышку часов и спрятал их в карман.
— Ну, довольна, видала?
— Ах, но почему вы их не заводите?
— Потому не завожу, что они показывают самый счастливый час моей жизни.
Маша пошла рядом со мной, задумалась… Мы отстали: я видел, что она хочет что-то меня спросить по секрету.
— Ну, сколько же у Алексея Максимовича на часах?
— Ах, вы ведь, дядя Сережа, сами знаете… Почему это самый счастливый час?.. Знаете?
— Знаю. Только, чур, никому. Ты, Маша, спутала стрелки: часы показывают не «без четверти три», а «четверть десятого». Это и есть счастливый час его жизни. Он сам мне говорил.
— Почему?
— Потому что было девять часов пятнадцать минут вечера, когда он сказал одной девушке, что любит ее, и она ответила ему, что тоже его любит и согласна быть его женой.
Маша вскрикнула и пустилась догонять нашу ватагу.
Ребята на углу прощались с Пешковым. Подбежав, Маша протянула Алексею Максимовичу девятую ложку и сказала:
— Это вам… Вам надо теперь обзаводиться хозяйством.
Пешков взял ложку, немножко удивился, постучал ею по своей и, сунув себе в карман, подхватил Машу на руки и расцеловал. Девчонка вырвалась из его объятий и убежала, ни с кем не прощаясь.
 Судьба прочих героев 
Стенька с той улицы долго тряс руку Алексея Максимовича, не выпуская из своей. Он говорил:
— Пойдете со мной снегирей ловить в Молоканский сад? Я тайник достану длиной в три аршина. И манку найду. Пойдете?
— Пойду, если не уеду в Нижний. Ты вот у Сергея спроси, он будет знать — ведь снегири еще не скоро.
Прощаясь с Батьком, Алексей Максимович пообещал поговорить о нем с Травкиным нынче же и заверил, что хозяин не прогонит его из хора: такого плясуна, как Батёк, не так-то легко заменить.
— О тебе я тоже нынче Василию Павловичу скажу, — обратился Пешков к Абзацу. — Не рассчитает, а за прогул — само собой, вычтут…
— Спасибо. Только, между прочим, это мне в высокой степени безразлично. Рассчитают — уйду к Реутовскому в «Самарский вестник». Меня туда звали помощником метранпажа!.. Я без работы не останусь.
Козан, протягивая руку Алексею Максимовичу, просто сказал:
— Не прощай, а до свиданья!
На перекрестке у кафедралки — к сожалению, еще закрытой — разошлись в разные стороны: Алексей Максимович — прямо, а мы с Васей свернули направо вниз.
Вслед нам Пешков крикнул:
— Вася, ты, смотри, осторожней с ним… Он на твою банку зарится…
— Ну да, рассказывайте, у него, чай, позвонок допотопный.
И все-таки Вася, держа в руках свое сокровище, идя под гору по камням неровной мостовой, осторожно косился на меня. В самом деле, я из зависти мог ловко подставить Васе ножку — он упал бы, и банка разбилась. Или я, как бы нечаянно, мог кокнуть банку позвонком ихтиозавра. Пешков — это понятно и без объяснений — пошутил: у меня тогда не было таких низких соблазнов. Свое хрупкое счастье Вася Шихобалов донес нетронутым до дверей своего дома. А я принес домой свой сувенир — тяжелый серый позвонок ихтиозавра, подарок лукавой гадалки.
 Арбузы 
На моей совести остаются только арбузы. Всякий начинающий писатель твердо усваивает завет Антона Павловича Чехова: «Если автор повесил на первой странице повести на стену ружье, то на последней странице оно должно выстрелить». Кончающему писателю, как я, тоже не мешает помнить чеховское правило. Вы помните, что мы, отправляясь в кругосветку, купили три арбуза, и Алексей Максимович сказал, что мы их съедим и не заметим. Так оно и получилось. Арбузы у меня в рассказе «не выстрелили». Мы просто-напросто их съели. Проверить на опыте, можно ли в арбузе вскипятить воду, нам не пришлось, а опыт — великое дело.
Вот и вся наша кругосветка. Тысячи людей сотни лет плавали по Самарской Луке «по воде», но мы на опыте доказали, что не менее и даже более приятна и весела кругосветка «против течения».