Т-а и-та

— Ника, — неожиданно просит Золотая рыбка: — спляши нам сейчас.
— Душа так просит красоты, — тут же поддерживает «невеста Надсона».
— Да, да, спляши, Ника, — уже раздается общий настойчивый голос.
Без слов и возражений поднимается со скамьи хрупкая изящная фигурка темнокудрой девушки. Быстрым движением сбрасывает она с ног неуклюжие прюнелевые ботинки и, оставшись в одних чулках, феей юности, легкой и воздушной, кружится по просторной беседке. Каштановые кудри распадаются из тяжелого узла и струятся вдоль стройных плеч и тоненькой шейки. Вдохновенно поднятые к вечернему небу глаза словно кого-то ищут в лазурных далях… Она дает один круг, другой, третий, четвертый… Несравненны ее движения, прелестно одухотворено лицо, о чем-то словно говорит ее порывистое дыхание.
Восторженно смотрят на нее подруги. Точно поют их молодые души… Расцветают в них розовые крылатые надежды. И чудится каждой из этих притихших в молчаливом восторге девушек, что сама Радость Жизни, Светлая Волшебница Счастья, носится перед ними, олицетворенная, неуловимая и нежная, как полуночный сон.
Но вдруг порвалось настроение…
Внезапно остановилась Ника. В полуоткрытую дверь беседки просовывается испуганное лицо:
— Mesdam'очки, ради Бога… До того заучилась что в голове все перепуталось — одна каша… Помогите, ради Бога. У кого, у греков или римлян, была третья Пуническая война? — и Эля Федорова с не поддельным выражением отчаяния оглядывает собравшихся в беседке подруг.
— У персов… У египтян… У франков… — хохочет, как безумная, Шарадзе и опускается, точно валится на скамью.
А сумерки все сгущаются, все ползут незаметно… Алая заря давно побледнела… Где-то в последней аллее защелкал ранний соловей, защелкал тонко, таинственно и грустно.
Еще один день канул в вечность. Еще одним днем ближе к тому неизбежному часу, когда тридцать девушек, как стая легких птиц, разлетятся по белу свету в погоне за своей долей, — счастливой и радостной, или мрачной и печальной — кто знает, кто ведает сейчас!..