Я догоню вас на небесах

- Студентка милая Мария... Ах да, вы просили не беспокоить. 
Моя блокадная судьба ставила меня среди людей уральского поселка в положение то ли холерного больного, то ли прокаженного. Даже Клаша, моя квартирная хозяйка, уже привыкшая ко мне, кривилась, когда я касался ее детей. А ее свекровь прямо отталкивала их от меня и, не стесняясь, говорила: "Мало ли чего он из Ленинграда своего притащил?" 
А во мне ломался лед, все хрустело, гукало, трещало. Весенний воздух входил в меня и вычищал сажу коптилки, сажу галош, башмаков и разобранных на дрова квартир. Я еще харкал черным, но уже дышал легко. Я стал делать приседания и отжимы от стены, от пола мне было еще не отжаться. Я долго дрожал после упражнений, и если требовалось бежать сбавлять обороты турбины, то бежал на негнущихся ногах. Палку, которой я ворочал штурвал, я вскоре выбросил. 
Феня меня хвалила молча. Странная, в общем, она была. Иногда придет с куском хлеба, посыпанным сахарным песком, - учит свои уроки, ест и со мной разговаривает немногословно. Мол, ел ли ты уже? Как себя чувствуешь? Начал ли книжки читать? 
Я долго не мог книгу взять в руки. Может быть, потому, что я их так много сжег? Но скорее всего - не читалось. Не волновали меня чужие страсти и книжные смерти. Раскрою книжку, а в глазах моих Марат Дянкин со своей "Галактикой"; Изольда - у меня еще Изольдины деньги были, я на них постного масла купил; женщины, везущие своих мертвецов; замерзший человек, глядящий на меня из сугроба; девочка на шпалах. Сколько их уже во мне накопилось. Голова у меня начинала кружиться, я закрывал книгу и засыпал. 
Радио - другое дело. Радио как пульс, оно не выключалось по всей стране: "Наши войска после продолжительных упорных боев оставили..." 
А эта Феодосья сидела себе и лениво, как телка, жевала хлеб. Я у мельника спросил: мол, почему так - девушка она хорошая, отзывчивая, приходит, чтобы страховать меня, - мало ли что со мной, хиляком, может произойти. Но почему никогда не разломит горбушку пополам? Это же так естественно. 
- Такое у кержаков не принято. В этом они на казаков похожи. Ты для нее чужой. Ты хоть замерзни у кержацкого порога - в тепло не позовут. Вот если проситься будешь слезно да Бога помянешь - в сени пустят. Она же не виновата - так воспитали. 
На следующий день я выкупил свой хлеб. Нарезал толстыми ломтями, круто посолил, а когда пришла Феня, сказал: 
- Давай поедим с тобой хлеба с солью, - и пододвинул к ней горбушку. 
Мой кусок она, по-моему, даже не заметила. Она сказала: "Давай поедим", - и достала из портфеля свой хлеб. Она ела с достоинством, я же чавкал и гримасничал. 
- Не балуй, - сказала она. - Ишь ожил. - И я почувствовал, что я действительно ожил. 
- Я еще стойку на руках делать буду! - сказал я. 
Феня спросила: 
- Зачем? 
- По всем статьям ты, девка, хороша, но дура, - сказал я. 
Феня подумала, ее чистый детский лоб, не пораженный оспой переживаний и печали, не омрачился, не построжал, но оставался так же чист и гладок. 
- У нас пацаны говорят: можно и по сопатке. 
- Это потом, - согласно улыбнулся я. - Когда распустятся листы берез. 
Когда распустились листы берез, я уже на электростанции не работал, там работала тихая кашляющая женщина с Украины. 
Я работал на паровой машине кочегаром. Машинист называл ее красивым словом - локомобиль. И гордился, что машина изготовлена на Людиновском локомобильном заводе Калужской области, построенном, как и завод Кын, легендарным Демидовым. 
Локомобиль был стационарный, с низко расположенной топкой. Нужно было, открыв чугунные дверцы, стоя перед ничем не защищенной огненной пещерой, уходящей вниз, где скручивался, вздувался и опадал белый ревущий пламень, швырять туда двухметровые березовые дрова, выбивая из огненного клубка искры и громкий рев. Дрова так и назывались - швырок. Попробуй швырни, если ты из блокады. 
Машинист, хоть и знал, что ему прислали не Илью Муромца, громко кашлял, осматривая меня. 
- Не возьму! - вдруг закричал. - У меня тут огонь, жар! Тут вмиг! 
- А как же быть? - спросил я. 
- А я под статью не согласен. Есть охрана труда. 
Пререкаясь, мы накидали в топку сухих специальных растопочных дров на ночь, чтобы высохли, их укладывали на печь. Машинист плеснул на них керосином из жестяного бидона. Кинул в печь подожженные протирочные концы. 
Негромкий хлопок. Дым, похожий на мокрый пар. И огонь загудел. 
Машинист пошел смазывать машину из долгоносой жестяной масленки. 
А я... врагу не пожелаю такого дня. 
Двухметровые березовые швырки крутят дистрофика на отшлифованных подошвами до блеска чугунных плитах перед самым жерлом печи. Поддув был так устроен, что основной жар, конечно, шел в котел локомобиля, но и жерло топки обдавало до спекания бровей. Швыряешь бревно в клубок огня, а клубок этот даже не притухает, только поворачивается, будто подставляет тебе бока. Одно бревно, другое, третье, и все они тянут тебя за собой. Живот сводит от страха: будешь падать - рукой упереться не во что. На фронте, когда мне бывало страшно, я вспоминал мои первые дни у локомобиля и успокаивался. Умирать в блокаде было тоскливо, печально, но страха не было, а тут... Главное, что этот огонь тянет тебя, как тянет с высоты. Хочется в него сигануть. И улетит твоя горячая душа, может быть, к черту, и хватит уже мучиться. Но я уже ожил, а жизнь, она запрограммирована на спасение самой себя, на выживание. 
Машинист ходит, как мне тогда казалось, в отдалении в розовом тумане, - это он специально, это он показывает, что снял с себя ответственность. А я с себя ответственности снять не могу. Мне надо жить - стало быть, нужно ставить себя на ноги. Любезный Иван Макарович, начальник производства, сказал мне: "В сало пошел..." Ну, до сала мне было еще даже в мечтах километров тысячу, но начальству виднее. Я швыряю в топку плаху за плахой. Это плахи моей свободы. 
Мне тяжело, я устыжаюсь, что так быстро забыл блокаду, людей, бредущих по снежным улицам, копоть, свисающую с потолков и карнизов, отвалившиеся заиндевелые обои. Это должно жить во мне вечно, должно быть отпечатано в каждой клетке моего организма, в каждой светочастице моей души. Холод и лед. И люди блокады, они идут кучными группками, они деловиты и энергичны. Выживание - коллективное дело... Жар топки тянет, как тянет спрыгнуть с крыши, с вершин Кавказа. Правая нога моя мелко-мелко дрожит. В лицо, как кипяток, плещет жар. Кто-то хватает меня за шиворот и отталкивает в сторону. 
Когда я прихожу в себя, надо мной стоят мельник и машинист. 
- Ты что, не мог подменить парня на пару минут? - спрашивает мельник. Он бледен, он может ударить. 
- Однако я парня спас. Значит, не зевал. И вообще, ты мне кто? Ты мне каторжник. 
Мельник успокоился. Принялся спокойно швырять дрова в топку. Набил ее доверху и дверки закрыл. 
- Теперь хоть пар постоит, - говорит машинист. 
- И тебе лень было ему помочь? Спина не сгибается? 
- Я в это подсудное дело не вмешиваюсь. Пусть решает судьба и Иван Макарович. 
- Однако ты его спас. 
- Слаб человек. - Машинист стар, старше мельника, и желт лицом. Раньше он работал на Березниковском химкомбинате, там все желтые. 
Мельник ушел. Пришла Феня. Машинист встретил ее радостно, хлопотливо. 
- Феодосьюшка, чего они тебя ко мне не назначат? С привидениями у огня нельзя - жар. Привидениям возле воды лучше. 
Феня подкинула поленьев, спросила машиниста: 
- С чего вы не любите Ивана Наумовича? 
- Кулак. С чего же его любить? Я, к примеру, тоже сидел, но я за пьяную поножовщину. По молодости - горяч был. А он - кровопийца беднейших слоев. 
- А его вы почему невзлюбили? - Феня кивнула на меня. 
- А его я никак. Я его и не вижу. Говорю - привидение. Может быть, от него мокрицы заводятся. 
До конца смены Феня проработала со мной. 
Сейчас, глядючи на молодых атлеток по телевидению, я говорю себе: "Безусловно, они красивы, даже толкательницы ядра, но Феодосья была бы среди них как Диана среди коряг". Она играла двухметровыми толстыми бревнами, которые я отодвигал в сторонку, поскольку были они мне более чем непосильны.