Дом в снегу

– Люба, – сказал он. – Ты мне покажи, пожалуйста, как садиться на него ловчее.
– Глядите! – Люба выдвинула стул, подула на сиденье и бережно положила яйцо прямо посередине. – Это будет гнездо. Вот так! Теперь потихоньку садитесь. – Она опустилась на яйцо. Спину держала прямо, руки – на коленях. – Сидеть смирно. Не вертеться!
Вадик, не теряя времени, тоже выдвинул стул. Яйцо у него долго не укладывалось, как он хотел, – посередине. Скатывалось к краю.
– Неслух какой! Разбойник! – ворчал Вадик. Наконец уложил яйцо и начал медленно усаживаться, глядя перед собой испуганными глазами.
– Нет-нет-нет! – остановила Люба. – Вы уж с Вовой садитесь разом. Чтобы потом никому обидно не было. А то у тебя, Вадик, курица вылупится, разговаривать начнет, а Вова будет еще на гнезде. Приготовились! Внимание!
Вадик и Вовка застыли над своими гнездами.
– Раз, два – начали!
Они садились очень медленно. Так подъемный кран опускает строительную плиту – медленно, но верно.
– Только не волнуйтесь. Все идет хорошо, – приговаривала Люба. – Вадик, ты отстаешь – смелее!
Они опустились одновременно – раздался нежный, чуть слышный хруст.
Почему-то также медленно, осторожно начали они вставать. Так подъемный кран поднимает строительную плиту, попавшую все-таки не на то место.
Вова оглядывался и трогал штаны, а Вадик неотрывно смотрел на Любу. В глазах его была печаль.
– Все получилось, по-моему, – сказала Люба и быстро вышла из комнаты, притворив за собой дверь.
Краем глаза я заметил, как ее красное совиное ученое яйцо медленно, ворочая боками, катится по столу. Бросился на помощь. Но яйцо сорвалось. Ударилось об пол! С деревянным стуком! Подпрыгнуло-подскочило. И резво покатилось под кровать, будто и в самом деле кое-что уже соображало.
А Люба на кухне громко гремела посудой. Но все равно был слышен ее звонкий, как колокольчик, красивый и какой-то румяный смех.
Такая уж это была веселая девочка.
В комнату влезли мягкие теплые сумерки.
Мы все сидели за столом и пили чай. Уютно белели на кровати подушки, а на скатерти – чашки.
У оленей на коврике тоже наступил вечер. А они все дрались. Впотьмах сверкал безумный олений глаз.
– Чего они все дерутся и дерутся? – спросил я. – Еще глаза повыколют!
– Кто?! – испугалась тетя Зоя.
Вадик, Вовка и Люба принялись озираться по сторонам, не веря, что кто-то еще может драться в этот тихий чайный час.
– Да вот – олени! – кивнул я на коврик.
– Ох ты, батюшки, – вздохнула тетя Зоя. – Чего выдумал!
– Смотрите – рогами нацелились! – сказал я.
– Никогда они и не дрались, – махнула рукой тетя Зоя.
– Они соляной камень лижут, – сказала Люба Черномордикова. – Им соль очень полезна.
– Один лижет, а другой товарищей зовет, чтобы тоже полизали, – сказал Вадик Свечкин.
А Вовка тут же взобрался на кровать, поколебав гору подушек, и, водя пальцем по коврику, показывал, где камень соляной, как один его лижет, как другой голову поднял – остальных подзывает.
– Остальные вон там – между деревьями, – объяснил Вовка. – Они пока незаметные.
– И меня никто не замечает!
Я обернулся и увидел в дверях маму.
– Ты – как охотник-следопыт! – выбежал я из-за стола.
– Ну, полетели, птички? – сказала, вставая, тетя Зоя. – До завтра.
– Да уж, наверное, до осени, – сказала мама. – Мы ведь скоро уезжаем.
Вешалка в прихожей была пустая, как осеннее дерево. Вдоль стены прохаживалась курица, замирая время от времени на одной ноге, будто вспоминала о чем-то важном, да никак вспомнить не могла.
Вообще в прихожей было тесно, потому что все вышли туда – Вадик, Люба и Вовка – и смотрели, как мама медленно открывает дверь.
Мне вдруг стало жалко оставлять белую курицу, и я погладил ее на прощание по крылатой спине.