Карибский сувенир

Когда «Олекма» подходит ближе к материку, в бинокль видна неровная полоска земли, как бы отрезанная от океана белой ниточкой пенистых волн, а дальше — фиолетовые, горбатые взгорья.
Это — Южная Америка. С неделю мы шли мимо покрытых лесами холмов. Там, на материке, расположены одна за другой три латиноамериканские страны, три Гвианы — Французская, Нидерландская, Британская. Мы не знаем, что представляет из себя каждая страна, но различаем любую из них по мелодиям, несущимся с незнакомого берега.
Лишь только смолкли сочные запоминающиеся ритмы самбо и гостеприимная веселая Бразилия исчезла в знойной дымке по левому борту «Олекмы», как эфир наполнился раскатистой, чуть картавой французской речью и песнями с повторением чуть ли не в каждой слов «амур» и «Пари»… «Любовь» и «Париж» — это работает радиостанция города Кайенны, столицы Французской Гвианы, колонии Франции в Южной Америке. Потом замолкла Кайенна, и на смену картавым дикторам и певцам вступили в эфир голландцы. Их язык и песни очень напоминают немецкий язык и немецкие сентиментальные песенки. Транслирует свою музыкальную программу главный город Суринама — Парамарибо. А вот и англичане. Бравурная английская музыка, рокот джазов забивают, подавляют лирические голландские напевы. Теперь чуть не в каждой песенке упоминается имя Джонни… Но вот и знакомые мелодии: песни из американского кинофильма «Серенада солнечной долины», итальянские «Романтика» и «Чао, бамбино»… А ото? Мы все четверо были в лаборатории, когда из динамика раздалась удивительно знакомая, наша, русская мелодия. Брянцев прошипел: «Тише!»—и поднял указательный палец. Но мы уже и без Валькиного предостережения застыли, замерли: над «Олекмой» разносилась песня «Подмосковные вечера»… И у нас был вечер. Солнце уже клонилось к горизонту, океан полыхал алым пламенем. Над водой с усталыми криками летели чайки. На горизонте чернела полоска чужой земли. Оттуда доносился до нас влажный терпкий запах тропического леса. Оттуда примчалась к нам прекрасная мелодия, как необычный, неожиданный привет далекой Родины. Б эфире — радиостанция города Джорджтауна, столицы Британской Гвианы.
Вскоре нам предстоит заход в Джорджтаун. И мы познакомимся с мужественным свободолюбивым народом. Мы будем первыми русскими рыбаками, посетившими маленькую экзотическую страну, расположенную на севере Южной Америки.
А пока мы продолжаем наши работы: делаем станции, ставим ярусы, измеряем, взвешиваем рыб и копаемся в их внутренностях. Определяем, чем питалась рыба, когда нерестилась, какова ее упитанность.
Вот и сейчас судно лежит в дрейфе — через час начнется выборка яруса. Через час загудит ярусоподъемник и потащит на палубу мокрую хребтину с поводцами, на которых бьются тунцы и акулы. Через час… А пока я сижу в капитанской каюте и Валентин Николаевич, попыхивая сигаретой, рассказывает о себе…
Океан. Он был всегда рядом, у самого подножия сопки, на которой стоял их дом. Если подняться повыше, то глазам открывалась бескрайняя тихоокеанская ширь и просторная, в окружении лесистых сопок Авачинская бухта. Туда, в океан, на промысел камбалы и селедки уходили рыбацкие суда. Уходили и, прощаясь с городом, протяжно гудели: «До встречи, друзья! Мы скоро вернемся!» Много пар глаз из окон небольших домов Петропавловска-Камчатского провожали серые коробочки, спешащие в открытый океан: возвращайтесь побыстрее! И суда возвращались. Один за другим СРТ, грузно осев в воде от улова, обшарпанные, с помятыми боками, уходили в бухту, затем в мелководный ковш, где находились причалы, и радостно, весело вскрикивали: вот мы и дома! А некоторые СРТ не вскрикивали, а хрипели — как видно, сильно простыли… Но и в их сиплом хрипении слышалось все то же — вот мы и вернулись. Но случалось, что суда не возвращались. Ведь Тихий океан не такой уж тихий. И на гулкий пирс не сбегали обветренные бородатые рыбаки, и жены не бросались в их объятия.
Петропавловск-Камчатский хорошо знаком и мне. На далекой Камчатке я проработал семь лет. Я знаю этот замечательный город, в котором почти каждый третий мужчина — моряк или рыбак. Там трудно не стать рыбаком: океан рядом и он манит людей. В городе кричат над асфальтом чайки, пахнет солью и гниющими водорослями. Там на улицах стоят памятники в честь Беринга, знаменитого мореплавателя Лаперуза и капитана Кларка, командира корабля, на котором плавал легендарный Кук. Там, на сопке Любви, возвышается обелиск в честь русских моряков, разгромивших два века назад англо-французскую эскадру, а пригород Петропавловска носит название «Сероглазка» в память отважной сероглазой девчонки, подносившей во время битвы с чужестранцами патроны русским солдатам, засевшим на сопке. Там, посунувшись в воду острым носом, стоит на мертвом якоре теплоход «Теодор Нетте», воспетый Владимиром Маяковским.
В этом городе прошло детство Валентина Николаевича. Четырнадцатилетним мальчишкой он нанялся юнгой на старый, дряхлый пароход и вот уже двадцать лет в море. Юнга, матрос, затем после окончания Петропавловского мореходного училища — третий штурман, второй. Потом — старпом, и, наконец, ему доверяют теплоход. Он становится капитаном. Десять лет водит рыбацкие суда по морям, по океанам…
— Когда первый раз тонул, нахлебался здорово, — говорит Валентин Николаевич. — Поклялся — если спасусь, никогда больше в море не пойду… А потом опять тонул и опять клялся. Ну, а на берегу заноет, засосет в груди — быть без моря? Трудно… И спешишь, торопишься в контору: «Братцы, не могу! В море хочу…»
Да. Вот так: без моря уже трудно представить свою жизнь.
Во многих морях-океанах побывал Лутошкин. Но особенно хорошо знает Атлантику. Он «облазал» Атлантический океан от туманных холодных вод Гренландии, где серыми призраками плавают исполинские, дышащие морозом ледяные горы — айсберги, до знаменитых «ревущих» сороковых широт Южного полушария, в которых вечно штормит и ветер без устали ревет, воет.
Валентин Николаевич — один из старейших капитанов нашего институтского флота, хотя сам он еще очень молод: ему едва перевалило за тридцать лет.
Пуская синий дымок в иллюминатор, капитан рассказывает, а я гляжу на карту и представляю себе путь советских рыболовных и научно-поисковых судов из самого западного порта нашей страны, Калининграда, путь в неизведанные широты… Сначала рыбаки осваивали теплые рыбные заливы Вислинскин и Куршский. Потом — походы за салакой и треской в Балтийское море. Освоившись с его строптивым, неуживчивым характером, калининградские рыбаки минуют датские проливы и выходят в Северное море на знаменитую скоплениями сельди Доггер-банку.
— Тяжело тогда было, — говорит, задумчиво поглядывая в иллюминатор, Валентин Николаевич, — очень тяжело: оборудование паршивое, опыта лова рыбы в новых районах — никакого… Мучались с тралами — страшно вспомнить: пока отдашь трал, семь потов по спине в сапоги скатятся… Помню, был у нас на судне научный сотрудник — чудесный, веселый и энергичный человек. Так он отпустил бороду и поклялся сбрить ее лишь тогда, когда мы поймаем за одно траление с тонну селедки… Выросла у него бородища, словно веник, а мы всю тонну зараз подцепить из моря не можем. Наконец поймали! А тот ученый привык к своей бороде и не бреется… Пришлось его связать и обкорнать тупой бритвой…
Лутошкин вспоминает ветеранов калининградского рыболовного флота. Многие из них, такие, как Алексеев, Прокус, Сухондяевский, стали известными капитанами. Ныне Герои Социалистического Труда, они прошли в те годы славный путь морепроходцев, исследуя, осваивая просторы Северного, Норвежского, Ирландского морей, районы Ньюфаундленда и Девнсова пролива; они первыми проложили путь советским рыбакам в южные широты и за экватор.
Далекий, трудный и опасный путь. Не все возвращались домой из далеких экспедиций, но освоение необозримой голубой целины не останавливается ни на день: суда под красным флагом все дальше и дальше уходят от родных берегов.
Послышались голоса, матросы вылавливали концевую вешку — час дрейфа миновал. Валентин Николаевич затушил окурок и отправился в ходовую рубку. А я — на палубу. Там около весов меня уже дожидался Жаров.