Литературная матрица. Учебник, написанный писателями. Том 2

Мороз по коже! Сквозь все стихотворение проходит единая метафора: снег — время. Метафора эта разворачивается, а потом и вовсе обнажается:
 
 
Снег идет, густой-густой.
 
В ногу с ним, стопами теми,
 
В том же темпе, с ленью той
 
Или с той же быстротой,
 
Может быть, проходит время?
 
Может быть, за годом год
 
Следуют, как снег идет (…)? —
 
 
и от этого страшно становится: и свободой веет, и мгновенным резким осознанием краткости всего. Торопись, вот как быстро оно идет, вот, как снег, проходит, смотри, смотри. Пастернак вообще любил писать о зиме, о Рождестве, о зимних праздниках. В романе «Доктор Живаго» зима — это революция, лихое время («лихое» — и залихватское, и бандитское, в разных значениях).
 
 
В посаде, куда ни одна нога
 
Не ступала, лишь ворожеи да вьюги
 
Ступала нога, в бесноватой округе,
 
Где и то, как убитые, спят снега…
 
 
(«Метель», 1914)
 
Дмитрий Быков, написавший о Пастернаке огромную книгу [334], построил ее по принципу сезонности: зима, весна, лето, осень. Цикличность — самая важная вещь для понимания пастернаковской лирики, ключ и к его прозрениям, и к его нелепостям. Правда, пастернаковский климат — умеренно-континентальный; его, как правило, не вышибало в космические пустыни, за пределы земного жара и мороза. Этим он отличается от Хлебникова и Мандельштама…
Но вернемся к зиме.
«Рождественская звезда», приписанная Пастернаком доктору Живаго (щедрый подарок автора герою!) [335], по моему мнению, лучшее стихотворение и у того, и у другого. Начинается его замысел в сцене на елке у Свентицких, когда Живаго думает: «…Просто надо написать русское поклонение волхвов, как у голландцев, с морозом, волками и темным еловым лесом». «Как у голландцев» — значит, как на картинах голландских мастеров, то есть со всяческими бытовыми деталями, выражениями лиц и всем прочим, что делает картину правдоподобной. Получается рассказ очевидца, взволнованная речь о рождении маленького Сына Божьего.
 
 
Стояла зима.
 
Дул ветер из степи.
 
И холодно было младенцу в вертепе
 
На склоне холма.
 
Его согревало дыханье вола.
 
Домашние звери
 
Стояли в пещере,
 
Над яслями теплая дымка плыла.
 
 
«И холодно было»… Мы внутри. Чувствуем тепло и холод. Теперь посмотрим издалека, другими глазами:
 
 
Доху отряхнув от постельной трухи
 
И зернышек проса,
 
Смотрели с утеса
 
Спросонья в полночную даль пастухи.
 
Вдали было поле в снегу и погост,
 
Ограды, надгробья,
 
Оглобля в сугробе,
 
И небо над кладбищем, полное звезд.
 
 
Словно смещается камера, фиксирующая эпизоды этой экранизации рождественского сюжета! И причем — экранизации не «глянцевой», а настоящей, подробной. Детали — «оглобли» и «постельная труха» — и есть доказательства этой подлинности.
А как изменился у Пастернака принцип подбора слов по сравнению с «довоенными» стихами! Никакой лирической спешки, никаких импрессионистических разводов и ляпов. При этом мастерство осталось и даже преумножилось («Ограды, надгробья, оглобля в сугробе» — какие арки, круги на воде!)
 
 
А рядом, неведомая перед тем,
 
Застенчивей плошки
 
В оконце сторожки
 
Мерцала звезда по пути в Вифлеем.
 
 
 
 
Она пламенела, как стог, в стороне
 
От неба и Бога,
 
Как отблеск поджога,
 
Как хутор в огне и пожар на гумне.
 
 
 
 
Она возвышалась горящей скирдой
 
Соломы и сена
 
Средь целой вселенной,
 
Встревоженной этою новой звездой.
 
 
 
 
Растущее зарево рдело над ней
 
И значило что-то,
 
И три звездочета
 
Спешили на зов небывалых огней.
 
 
«Как хутор в огне и пожар на гумне» — воспоминание из далекого 1903-го, когда на праздник Преображения в августе загорелось рядом с домом Пастернаков. Звезда — горящий стог! Сноп лучей, как сноп горящих сухих соломин!.. Но почему «в стороне от неба и Бога?»
 
 
За ними везли на верблюдах дары.
 
И ослики в сбруе, один малорослей
 
Другого, шажками спускались с горы.
 
И странным виденьем грядущей поры
 
Вставало вдали все пришедшее после.
 
Все мысли веков, все мечты, все миры.
 
Все будущее галерей и музеев,
 
Все шалости фей, все дела чародеев,
 
Все елки на свете, все сны детворы.
 
Весь трепет затепленных свечек, все цепи,
 
Все великолепье цветной мишуры…..
 
Все злей и свирепей дул ветер из степи…..
 
Все яблоки, все золотые шары.
 
 
Вот, вот — Пастернак заговорил о главном: о шалостях фей, о елках, яблоках, свечках, о том, чем было Рождество для него, мальчика из любящей семьи. Пастернак был евреем по рождению, но Новый Завет ему дороже Ветхого; ведь с Рождества началась христианская культура, та, которую он любит гораздо сильнее, чем собственно Бога. Вот поэтому — и в стороне от Бога и от неба: Бог-Отец не поможет Сыну, который должен будет погибнуть, воззвав к жизни «все мысли веков, все мечты и миры».
Далее мы снова идем с пастухами дорогой к хлеву, видя притом на снегу следы невидимых ангелов; и вот, наконец, с «оравой народу» уже стоим у входа, слыша вопрос Марии, обращенный одновременно ко всем:
«А кто вы такие?» — «Мы племя пастушье и неба послы», — отвечают ангелы и пастухи единым хором. Гениально. И не надо слов о том, что все равны перед этим событием: понятно из ситуации. — «Всем вместе нельзя. Подождите у входа». И все уже знают (толпа ведь стоит, очередь «несметного сброда»!):
 
 
Он спал, весь сияющий, в яслях из дуба,
 
Как месяца луч в углубленье дупла.
 
 
(Вот эта картинка — точно с иконы!)
 
 
Вдруг кто-то в потемках, немного налево
 
От яслей рукой отодвинул волхва,
 
И тот оглянулся: с порога на деву,
 
Как гостья, смотрела звезда Рождества.
 
 
Комментарии излишни. Было это написано в 1947 году. До рождественских стихов Бродского [336] оставалось пятнадцать лет, но каких! К этому мы еще вернемся.
5
Не правда ли, «Рождественская звезда» — очень спокойное стихотворение. Не скучное, не вялое — именно спокойное: в том смысле, что написано без всякой аффектации. Как и все стихи Пастернака, какое ни прочти. Однако если приглядеться, Пастернак очень даже аффективен — только за него рыдают дожди, беснуются снега, нещадно палит солнце, волнуется листва. Вместо эмоций Пастернаку дана погода. В знаменитом стихотворении «Зимняя ночь» («Мело, мело по всей земле / Во все пределы. / Свеча горела на столе, / Свеча горела…») из прямых высказываний — лишь «жар соблазна», «скрещенья рук, скрещенья ног» и «падали два башмачка со стуком на пол». Остальное — свет и тени, капающий воск и пламя свечи, метель. При этом стихотворение, безусловно, насквозь эротическое — остается только восхищаться тем, как это сделано!