Литературная матрица. Учебник, написанный писателями. Том 2

(1937)
У Мандельштама часто встречаются мотивы недоверия к слову, и здесь («и в слова языком не продвинуть», «вслед за ним мы его не повторим»), и в других стихах, показывающих, что Мандельштам знает «первоначальную немоту». Так, еще в 1910-м он пишет стихотворение «Silentium», теснейшим образом связанное с одноименным текстом Ф. И. Тютчева:
 
 
Она еще не родилась,
 
Она и музыка и слово,
 
И потому всего живого
 
Ненарушаемая связь.
 
Да обретут мои уста
 
Первоначальную немоту,
 
Как кристаллическую ноту,
 
Что от рождения чиста!
 
 
 
 
Останься пеной, Афродита,
 
И, слово, в музыку вернись,
 
И, сердце, сердца устыдись,
 
С первоосновой жизни слито!
 
 
Это недоверие к слову — признак истинной и глубокой поэзии, которой ведомо, что язык часто оказывается преградой для выражения непосредственного смысла, ради выражения которого поэт, осознающий, что «из косноязычья рождается самый прозрачный голос» [297], переходит на первоязык лепета.
Мандельштам — и в своей поэзии, и в своей рефлексии о поэзии — глубокий мыслитель. Это тот случай, когда рефлексия высокого уровня поспевала за творчеством, нисколько ему не мешая. Если бы мы захотели дать философский комментарий к тем его стихотворениям, которые на первый, неподготовленный, взгляд кажутся лепетом и звукописью, мы бы обнаружили как смысловую их бездонность, так и бесконечную точность. В поэтике Мандельштама непосредственным образом решаются вопросы отношения слова и истории. Эта поэтика гармонична еще и в том смысле, в каком гармония есть рассеченное время. В статье «Скрябин и христианство» Мандельштам пишет: «Гармония — это кристаллизовавшаяся вечность, она вся в поперечном разрезе времени, который знает только христианство. (…) Христианская вечность — это кантовская категория, рассеченная мечом серафима». В этой поэтике объектом внимания оказывается кристаллизованное мгновение-событие. Мгновение это отделяется от линейного развертывания истории и окаменевает в поэтическом слове. Именно в этом «камне» (название первого сборника Мандельштама) сводятся воедино прошлое, настоящее и будущее. Все эти времена внезапно раскрываются в рамках статического момента, застывшего в слове поэта. И этот камень становится порывом, когда к нему прибавляется голос, это слово произносящий. Для Мандельштама образ голоса (или рта) очень важен: голос — это личность. Потому и стихи должны произноситься «с голоса», и «мы только с голоса поймем, что там царапалось, боролось».
 
 
Сохрани мою речь навсегда за привкус несчастья и дыма,
 
За смолу кругового терпенья, за совестный деготь труда.
 
Как вода в новгородских колодцах должна быть черна и
 
                                                                             сладима,
 
Чтобы в ней к Рождеству отразилась семью плавниками
 
                                                                              звезда.
 
 
 
 
И за это, отец мой, мой друг и помощник мой грубый,
 
Я — непризнанный брат, отщепенец в народной семье, —
 
Обещаю построить такие дремучие срубы,
 
Чтобы в них татарва опускала князей на бадье.
 
 
 
 
Лишь бы только любили меня эти мерзлые плахи —
 
Как прицелясь на смерть городки зашибают в саду, —
 
Я за это всю жизнь прохожу хоть в железной рубахе
 
И для казни петровской в лесу топорище найду.
 
 
(1931)
Когда-то это стихотворение мне казалось чем-то вроде псалма, обращенного к Богу, — но потом я поняла, что поэт, скорее всего, обращается к самому языку: именно русский язык для Мандельштама — «мой друг и помощник мой грубый». В этом стихотворении поэт как бы принимает на себя смертные грехи народа, который его же и отвергает.
Мучительное осознание «непризнанного братства», отверженности от века-зверя, века-волкодава — мотив многих стихотворений Мандельштама 1930-х годов.
 
 
За гремучую доблесть грядущих веков,
 
За высокое племя людей, —
 
Я лишился и чаши на пире отцов,
 
И веселья, и чести своей.
 
Мне на плечи кидается век-волкодав,
 
Но не волк я по крови своей:
 
Запихай меня лучше, как шапку, в рукав
 
Жаркой шубы сибирских степей…
 
 
 
 
Чтоб не видеть ни труса, ни хлипкой грязцы,
 
Ни кровавых костей в колесе;
 
Чтоб сияли всю ночь голубые песцы
 
Мне в своей первобытной красе.
 
Уведи меня в ночь, где течет
 
Енисей И сосна до звезды достает,
 
Потому что не волк я по крови своей
 
И меня только равный убьет.
 
 
(1931, 1935)
…В 1910-е годы, когда грядущий век-волкодав был еще игрушечным волком из детской, трудно было представить, какой жизненный путь предстоит Мандельштаму — выходцу из культурной еврейской семьи, жителю блистательного Петербурга, поэту, чей талант был рано признан в литературных кругах. Трудно было представить себе, что ждет и других поэтов начала XX века. А Хлебникова ждала «зеленая могила» в деревне под Новгородом; Гумилева, Клюева и Нарбута — расстрел; Маяковского, Есенина и Цветаеву — самоубийство; Блока, Волошина, Кузмина — ранняя смерть…
Мандельштама же ожидала общая могила в пересыльном лагере во Владивостоке.
Еще в 1933 году поэт совершил литературно-самоубийственный поступок: не только написал жестокую эпиграмму на Сталина, но и стал открыто читать ее своим знакомым:
 
 
Мы живем, под собою не чуя страны,
 
Наши речи за десять шагов не слышны,
 
А где хватит на полразговорца,
 
Там припомнят кремлевского горца.
 
Его толстые пальцы, как черви, жирны,
 
И слова, как пудовые гири, верны,
 
Тараканьи смеются глазища
 
И сияют его голенища.
 
 
 
 
А вокруг него сброд тонкошеих вождей,
 
Он играет услугами полулюдей.
 
Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,
 
Он один лишь бабачит и тычет.
 
Как подкову, дарит за указом указ —
 
Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.
 
Что ни казнь у него — то малина
 
И широкая грудь осетина.
 
 
Это, по-моему, далеко не лучшее из стихотворений Мандельштама, но в данном случае перед нами не столько литературное произведение, сколько поступок — своего рода акт высвобождения из-под власти всеобщего страха.
Впрочем, отношение поэта к Сталину было отнюдь не однозначным. Как свидетельствуют, например, воспоминания Корнея Чуковского, многие в ту эпоху чувствовали своего рода восторженную влюбленность в вождя: «ОН (Сталин. — А. Г.) стоял, немного утомленный, задумчивый и величавый. Чувствовалась огромная привычка к власти, сила и в то же время что-то женственное, мягкое. Я оглянулся: у всех были влюбленные, нежные, одухотворенные и смеющиеся лица. Видеть его — просто видеть — для всех нас было счастьем» [298].