Литературная матрица. Учебник, написанный писателями. Том 2

 
 
Никуда не уехали — ты да я —
 
Обернулись прорехами — все моря!
 
Совладельцам пятерки рваной —
 
Океаны не по карману!
 
 
 
 
Нищеты вековечная сухомять!
 
Снова лето, как корку, всухую мять!
 
Обернулось нам море — мелью:
 
Наше лето — другие съели!
 
 
 
 
С жиру лопающиеся: жир — их «лоск»,
 
Что не только что масло едят, а мозг
 
Наш — в поэмах, в сонатах, в сводах:
 
Людоеды в парижских модах!
 
 
 
 
Нами — лакомящиеся: франк — за вход.
 
О, урод, как водой туалетной — рот
 
Сполоснувший — бессмертной песней!
 
Будьте прокляты вы — за весь мой
 
Стыд: вам руку жать, когда зуд в горсти, —
 
Пятью пальцами — да от всех пяти
 
Чувств — на память о чувствах добрых —
 
Через всё вам лицо — автограф! [268]
 
 
На примере этого стихотворения (когда-то очень мною любимого, потому что я тоже не избежал этой мути своеволия, и очень гордился им) легко рассмотреть этот способ миростроительства, вдруг проявившийся у «второй» Цветаевой: я — и они; я ничего не должна, ибо есмь, они — должны мне все, ибо сейчас не будут, так как я их уничтожу словами. Но уничтожающие слова должны быть бесстрастны, безличны и «про всех». Да и тогда они ничего не уничтожат. Они вообще — для другого.
Не для памфлетов и сатир. И не для того, чтобы кого-то «мочить в сортире».
Они — для тебя самого.
И только.
Цветаева об этом знала лучше многих. Потому-то в лучших своих стихотворениях умела отринуть все эти несправедливости и преувеличения на пустом месте, умела увидеть все, а не единственную черту. И эти стихотворения — чистые шедевры.
Это и «Тоска по родине…», и «Сад», и «В мыслях об ином, инаком…» и многие другие.
И, конечно, «Поэма Конца».
 
 
Корпусами фабричными, зычными
 
И отзывчивыми на зов…
 
Сокровенную, подъязычную
 
Тайну жен от мужей, и вдов
 
От друзей — тебе, подноготную
 
Тайну Евы от древа — вот:
 
Я не более чем животное,
 
Кем-то раненное в живот.
 
Жжет… Как будто бы душу сдернули
 
С кожей! Паром в дыру ушла
 
Пресловутая ересь вздорная,
 
Именуемая душа.
 
Христианская немочь бледная!
 
Пар! Припарками обложить!
 
Да ее никогда и не было!
 
Было тело, хотело жить,
 
Жить не хочет. [269]
 
 
«Поэма Конца» вообще устроена таким образом, что все работает в ней на настоящую честность. Большая часть поэмы построена как диалог: реплики в нем следуют одна за другой, и уже невозможно определить, кто говорит — мужчина или женщина. Хотя, конечно, эта цветаевская оппозиция «он — она» (Он, который ищет легких — читай: обыденных — путей в любви, и Она, которая строит дом на горе — читай: в своем сердце) сохраняется. Но в этом сгустке прощального любовного разговора мы действительно слышим две реальные правды, и никому из двоих героев авторским своеволием не дается фора. То есть читатель оказывается в центре настоящего любовного поединка, который никому не суждено выиграть. И мир в поэме становится похожим на правду. А правда в поддавки не играет.
 
 
Движение губ ловлю.
 
И знаю — не скажет первым.
 
— Не любите? — Нет, люблю.
 
— Не любите! — Но истерзан,
 
 
 
 
Но выпит, но изведен.
 
(Орлом озирая местность):
 
— Помилуйте, это — дом?
 
— Дом — в сердце моем. — Словесность!
 
 
 
 
Любовь — это плоть и кровь.
 
Цвет, собственной кровью полит.
 
Вы думаете, любовь —
 
Беседовать через столик?
 
 
 
 
Часочек — и по домам?
 
Как те господа и дамы?
 
Любовь, это значит…
 
                         — Храм?
 
Дитя, замените шрамом
 
 
 
 
На шраме! — Под взглядом слуг
 
И бражников? (Я, без звука:
 
«Любовь — это значит лук
 
Натянутый — лук: разлука».)
 
 
 
 
— Любовь, это значит — связь.
 
Всё врозь у нас: рты и жизни.
 
(Просила ж тебя: не сглазь!
 
В тот час, сокровенный, ближний,
 
 
 
 
Тот час на верху горы
 
И страсти. Memento [270] — паром:
 
Любовь — это все дары
 
В костер, — и всегда — задаром!)
 
 
 
 
Рта раковинная щель Бледна.
 
Не усмешка — опись.
 
— И прежде всего одна
 
Постель.
 
           — Вы хотели: пропасть
 
 
 
 
Сказать? — Барабанный бой
 
Перстов. — Не горами двигать!
 
Любовь, это значит…
 
— Мой. Я вас понимаю. Вывод?
 
 
В «Поэме Конца» нет места тому, что через некоторое время опять повторится в жизни Цветаевой (а подобные ситуации у нее повторялись с фатальным постоянством): я имею в виду ее эпистолярные отношения со Штейгером [271] (хотя здесь можно поставить любое имя). На всех, в кого Цветаева была влюблена, она обрушивала целый шквал писем и стихов, высоких и поэтически-усложненных признаний. Но при этом ее невнимание к людям в целом и, по большому счету, не-любовь к источнику любовной горячки всегда приводили к тому, что Цветаева все об адресате своих чувств придумывала [272]. И любому реальному человеку через некоторое время это становилось неприятно: кому понравится играть роль тряпичной куклы, пусть даже эти тряпки — атлас и парча, расшитые настоящим золотом…
Однако Штейгер (поэтому в пример тут и приведен именно он) все-таки ей отвечает, причем уважительно.
«…В первом же моем письме на 16 страницах — постарался Вам сказать о себе все, ничем не приукрашивая, чтоб Вы сразу знали, с кем имеете дело, и чтобы Вас избавить от иллюзии и в будущем — от боли», — пишет Штейгер Цветаевой, после того как та обрушила на него лавину своего презрения, осознав с запозданием, что ему совсем не нужно то, что она за него придумала. [273] «…В моих письмах Вы читали лишь то, что хотели читать. Вы так сильны и богаты, что людей, которых Вы встречаете, Вы пересоздаете для себя по-своему, а когда их подлинное, настоящее прорывается, — Вы поражаетесь ничтожеству тех, на ком только что лежал Ваш отблеск, — потому что больше он на них не лежит. (…) Но каково тем, кого Вы „увидите“, насмотритесь и потом перестаете видеть».