Литературная матрица. Учебник, написанный писателями. Том 2

 
 
На душе — лимонный свет заката,
 
И все то же слышно сквозь туман, —
 
За свободу в чувствах есть расплата,
 
Принимай же вызов, Дон-Жуан!..
 
 
Между прочим, сейчас в самых развитых странах Запада набирает силу молодежное движение, в котором юноши и девушки сознательно отказываются от интимных отношений до брака. Сексуальная революция провалилась, она показала свою полную несостоятельность. Верность, целомудрие, семейные ценности — это никакие не предрассудки, а условия, важные для счастья любого человека в любой стране.
Конечно, в трагедии Есенина, помимо неудач в личной жизни, были и другие, не менее важные измерения: его философские поиски, социальные устремления, сложные отношения с советской властью. Но про любовь гораздо интереснее.
Я как будто рассказывал про жизнь Есенина, но на самом деле — о том, как она запечатлена в его стихах. Стихи поэта — это тоже его жизнь, но и больше чем жизнь. И стихи Есенина — всегда о любви. Не обязательно к женщине. А еще, например, к родине.
 
 
Если крикнет рать святая:
 
«Кинь ты Русь, живи в раю!»
 
Я скажу: «Не надо рая,
 
Дайте родину мою».
 
 
Это одно из ранних стихотворений, оно написано в 1914 году. Другое, написанное в 1916 году, начинается так:
 
 
Не бродить, не мять в кустах багряных
 
Лебеды и не искать следа.
 
Со снопом волос твоих овсяных
 
Отоснилась ты мне навсегда.
 
 
В этом стихотворении есть удивительно красивые строки:
 
 
В тихий час, когда заря на крыше,
 
Как котенок, моет лапкой рот,
 
Говор кроткий о тебе я слышу
 
Водяных поющих с ветром сот.
 
 
О ком пишет поэт? Кто ему «отоснилась»? Вроде бы это о любимой девушке. Но в то же время — о родине, любимой земле.
И в последний год своей жизни Есенин обращается к теме родины:
 
 
Спит ковыль. Равнина дорогая,
 
И свинцовой тяжести полынь.
 
Никакая родина другая
 
Не вольет мне в грудь мою теплынь.
 
Знать, у всех у нас такая участь.
 
И, пожалуй, всякого спроси —
 
Радуясь, свирепствуя и мучась,
 
Хорошо живется на Руси…
 
 
Есть еще одна тема, важная для Есенина, — это тема любви к матери. Ей посвящено одно из самых пронзительных стихотворений, «Письмо матери»:
 
 
Ты жива еще, моя старушка?
 
Жив и я. Привет тебе, привет!
 
Пусть струится над твоей избушкой
 
Тот вечерний несказанный свет.
 
 
 
 
Пишут мне, что ты, тая тревогу,
 
Загрустила шибко обо мне,
 
Что ты часто ходишь на дорогу
 
В старомодном ветхом шушуне.
 
 
 
 
И тебе в вечернем синем мраке
 
Часто видится одно и то ж:
 
Будто кто-то мне в кабацкой драке
 
Саданул под сердце финский нож.
 
 
 
 
Ничего, родная! Успокойся.
 
Это только тягостная бредь.
 
Не такой уж горький я пропойца,
 
Чтоб, тебя не видя, умереть…
 
 
Но самое любимое мною есенинское стихотворение про любовь — «Собаке Качалова». Я бы посоветовал каждому юноше выучить это стихотворение наизусть и прочитать при случае девушке своей мечты. Нет сердца, которое бы не растаяло от этих строк:
 
 
Лай, Джим, на счастье лапу мне,
 
Такую лапу не видал я сроду.
 
Давай с тобой полаем при луне
 
На тихую, бесшумную погоду.
 
Дай, Джим, на счастье лапу мне. (…)
 
Хозяин твой и мил и знаменит,
 
И у него гостей бывает в доме много,
 
И каждый, улыбаясь, норовит
 
Тебя по шерсти бархатной потрогать. (…)
 
 
 
 
Мой милый Джим, среди твоих гостей
 
Так много всяких и невсяких было.
 
Но та, что всех безмолвней и грустней,
 
Сюда случайно вдруг не заходила?
 
Она придет, даю тебе поруку.
 
И без меня, в ее уставясь взгляд,
 
Ты за меня лизни ей нежно руку
 
За все, в чем был и не был виноват.
 
 
  
Мария Степанова
 
Прожиточный максимум
 
Марина Ивановна Цветаева (1892–1941)
 
Шестнадцатого мая 1941 года (то есть, как знаем мы из далека своего дня и года, жить ей остается три с половиной месяца) Марина Цветаева пишет дочери в далекий северный лагерь: «У нас радио, слушаем все вечера, берёт далеко, и я иногда как дура рукоплещу — главным образом — высказываниям здравого смысла, это — большая редкость, и замечаю, что я сама — сплошной здравый смысл. Он и есть — ПОЭЗИЯ» [169].
К этому времени (и раньше того, ко времени возвращения в Россию из эмиграции) она уже написала свое все — («Я свое написала. Могла бы, конечно, еще, но свободно могу не» [170]) — за несколькими, погоды не делающими, исключениями. Как сказал перед смертью другой поэт, Михаил Кузмин, — «главное кончено, остались детали» [171].
Потому есть искушение считать этот фрагмент цветаевского письма чем-то вроде непреднамеренного завещания: финальной черты, подведенной в последнюю минуту под трудом и без того трудной жизни. Вряд ли стоит чересчур ему поддаваться: естественный для Цветаевой способ речи и мысли — восходящий пунктир молниеносных формул. Создаются они «по поводу», в качестве моментального ответа на внутренний или внешний запрос, и поэтому часто оказываются взаимоисключающими, опровергающими и отвергающими друг друга. Их лучше рассматривать с некоторой дистанции, в движении, фиксируя точки схождений и расхождений и замечая общий и неизменный центр тяжести, в отношении к которому все разнородные высказывания смещены. Кроме того, цветаевский способ письма подразумевает постоянные остановки и перезагрузки. Проведение бесчисленных финальных черт под самыми разными обстоятельствами своей и чужой жизни было для нее естественным горючим: средством разгона и переброски к новым текстам и обстоятельствам.
Скажем, когда в 1939-м, накануне отъезда в СССР, Цветаева переписывает в тетрадь стихи своего давнего литературного врага Георгия Адамовича [172], добавляя внизу «чужие стихи, но к(отор)ые могли быть моими» [173], этот жест поэтической солидарности не упраздняет ее фразу из письма трехгодичной давности («оказалось — не хлеб нужен, а пепельница с окурками: не я — а Адамович и Сотр.» [174]). Чужое остается чужим, свое — своим; каждое утверждение оказывается итоговым: выбивающимся из исходной последовательности, утверждающим приоритет дюжины разнородных небесных правд перед лицом линейной правды земной [175]. Что следует считать последним приговором — полную ледяного (а то и кипящего) презрения статью о мандельштамовском «Шуме времени» (1928 года) или «Историю одного посвящения», воспоминания, написанные в 1931-м, окрашенные в тона сестринской или материнской нежности? Свидетельские показания Цветаевой могут пригодиться и обвинению, и защите; ее речь — каждая фраза в отдельности — что-то вроде висячего моста, спешно переброшенного от неподвижной точки-автора к меняющемуся предмету описания, и неизменно повисающего в воздухе. Каждая фраза — маленькая модель большой системы, малое завещание, всегда готовое стать большим. Письмо 1941 года — одно из многих.