Литературная матрица. Учебник, написанный писателями. Том 2

Поэт берет на себя ответственность судить все сущее на свете. Во второй части поэмы Маяковский громит прогнившее искусство. Что, в общем-то, уже было в коллективном манифесте «Пощечина общественному вкусу». На этот раз критика значительно радикальнее. Поэты прошлого, по мнению Маяковского,
 
 
…выкипячивают, рифмами пиликая,
 
из любвей и соловьев какое-то варево,
 
(…)
 
 
 
 
а во рту
 
умерших слов разлагаются трупики,
 
только два живут, жирея —
 
«сволочь»
 
и еще какое-то,
 
кажется — «борщ».
 
Поэты,
 
размокшие в плаче и всхлипе,
 
бросились от улицы, ероша космы:
 
«Как двумя такими выпеть
 
и барышню,
 
и любовь,
 
и цветочек под росами?»
 
 
Эта гипербола насчет двух уцелевших слов очень точно отражает те изменения, которым всегда подвергается язык в эпоху, когда происходят радикальные перемены в жизни общества. В такие переломные исторические моменты оказывается, что язык, которым пользовались наши отцы и деды, уже не способен адекватно описывать новые явления. Потому-то, как точно заметил Маяковский, «улица корчится, безъязыкая». И язык вынужден существенно обновляться. Существенно изменяется фразеология: то, что еще вчера было у всех на устах, сегодня вдруг оказывается излишне высокопарным. Появляются новые слова и даже интонации.
Так, например, было и в 90-е годы прошлого века, после разрушения советского строя. Вне всякого сомнения, человек, которого чудесным образом «законсервировали» бы в 1985 году и «расконсервировали» лет через десять, мало что понял бы из того, о чем говорят на улице, обретшей новый язык.
Точно так же меняется и язык искусства: литературы, живописи, музыки, театра, кино. Новое мышление требует новых выразительных средств, прежде не существовавших. Поэтому лозунг Маяковского «Долой ваше искусство!» — это не «бессмысленный и беспощадный» бунт, а вполне естественное требование заменить устаревшую эстетику новой, способной адекватно описывать проблемы современности.
«Долой ваш строй!» — ну, это вполне понятно. Но у Маяковского претензии к существующему государственному строю в конечном итоге трансформируются в яростную ненависть к государству, подавляющему в человеке все человеческое:
 
 
Выньте, гулящие, руки из брюк —
 
берите камень, нож или бомбу,
 
а если у которого нету рук —
 
пришел чтоб и бился лбом бы!
 
 
«Долой вашу религию!» — это уже бунт против миропорядка вообще. Недаром Маяковский первоначально назвал эту поэму «Тринадцатый апостол», однако цензура не пропустила столь святотатственный заголовок.
 
 
Я, воспевающий машину и Англию,
 
может быть, просто,
 
в самом обыкновенном евангелии
 
тринадцатый апостол.
 
 
 
 
И когда мой голос
 
похабно ухает —
 
от часа к часу,
 
целые сутки,
 
может быть,
 
Иисус Христос нюхает
 
моей души незабудки.
 
(…)
 
 
 
 
Я думал — ты всесильный божище,
 
а ты недоучка, крохотный божик.
 
Видишь, я нагибаюсь,
 
из-за голенища
 
достаю сапожный ножик.
 
 
 
 
Крыластые прохвосты!
 
Жмитесь в раю!
 
Ерошьте перышки в испуганной тряске!
 
Я тебя, пропахшего ладаном,
 
раскрою отсюда до Аляски!
 
 
 
 
Пустите!
 
 
 
 
Меня не остановите.
 
 
Для «красивого, двадцатидвухлетнего» поэта вполне естественно воспринимать Божий промысел как несправедливость, а испытания, которые Он посылает человеку, — как незаслуженное наказание и глумление над неповинными.
ПОПЫТКА МОЛИТВЫ
Но хотя у Маяковского и были очень непростые отношения с Богом, я думаю, что написанное в 1914 году стихотворение «Послушайте!» — это молитва, к Нему обращенная.
 
 
Послушайте!
 
Ведь, если звезды зажигают —
 
значит — это кому-нибудь нужно?
 
Значит — кто-то хочет, чтобы они были?
 
Значит — кто-то называет эти плевочки
 
                                        жемчужиной?
 
 
 
 
И, надрываясь
 
в метелях полуденной пыли,
 
врывается к богу,
 
боится, что опоздал,
 
плачет,
 
целует ему жилистую руку,
 
просит —
 
чтоб обязательно была звезда! —
 
клянется —
 
не перенесет эту беззвездную муку!
 
 
 
 
А после
 
ходит тревожный,
 
но спокойный наружно.
 
Говорит кому-то:
 
«Ведь теперь тебе ничего?
 
Не страшно?
 
Да?!»
 
 
 
 
Послушайте!
 
Ведь, если звезды
 
зажигают — значит — это кому-нибудь нужно?
 
Значит — это необходимо,
 
чтобы каждый вечер
 
над крышами
 
загоралась хоть одна звезда?!
 
 
Оно парадоксально начинается громогласным «Послушайте!», которое уместно разве что на митингах или в ожесточенных спорах. Вот он, этот новый язык искусства! Ведь дальше речь пойдет о самом что ни на есть «лирическом»: звезды, муки, вечер над крышами… Но у Маяковского звезды становятся символом последней надежды для отчаявшихся и разуверившихся сердец, терзаемых «беззвездной мукой».
Очень важно, что звезды эти не обезличенно «зажигаются» — как бы сами по себе. Нет — их «зажигают». Зажигают для людей, которым надежда необходима, как избавляющее от душевных мук лекарство. И то, «чтобы каждый вечер над крышами загоралась хоть одна звезда», необходимо вымолить — у судьбы, у Бога.
ЗАБРИКОВАННЫЙ
Судьбоносным для Маяковского стал 1915 год. Именно тогда он познакомился с супружеской четой Бриков: Осипом Бриком, который стал для поэта меценатом, и его женой Лилей — «Лиличкой», которой поэт отныне станет посвящать многие свои стихотворения.
Лиличка!
Вместо письма
 
 
Дым табачный воздух выел.
 
Комната —
 
глава в крученыховском аде.
 
Вспомни —
 
за этим окном
 
впервые
 
руки твои, исступленный, гладил.