Колючий подарок
Отсюда, из темноты, Юрка видел яркие звёзды на небе, фигуру Павлика, освещённого луной.
Павлик стал тоже спускаться.
— Тише! Осторожней! — предупредил его Юрка и даже помог ему стать на пол. — Ну? Зажигаю спичку. — Он чиркнул спичкой.
Взорам ребят предстали полуразрушенные кирпичные своды, выложенный каменными плитами пол и впереди бочка с чем-то белым и груда новых кирпичей.
Ребята переглянулись.
— Ну, Юрка, кажется, здесь будут ремонтировать, — разочарованно сказал Павлик. — Ничего особенного… Всё?
— Всё. Склад, видно, будет…
Они вылезли наружу и молча пошли домой. Уже возле своего села Павлик, что-то вспомнив, сказал:
— Верно, там была церковь… Крестик в кружочке означает церковь. Остался от неё подвал, и подвал хотят ремонтировать. Склад будет, ясно.
12. Руки в землеЗима…
Дымки? из труб, запах блинов, звон льда на речке, где катаются ребятишки, иней на берёзах, накатанная, блестящая от полозьев дорога…
Аршинный слой снега на полях. Но целый день стучит в кузнице Артём, и целый день возят к нему бороны, плуги, сеялки. Странно смотреть, как по снегу тащится за трактором поезд из телег. Ремонт! То и дело ходит председатель колхоза в амбары, где хранится посевной фонд: как там зерно? Сам пускает в четырёхугольный вырез в двери чёрную кошку. Сверху зерно не тронуто, сухое, а что, если снизу его жрут мыши?
В клубе Мария Иванова делится своими впечатлениями от поездки в Чехословакию. В клубе тепло, все раздеты, и зал пестрит нарядами девушек и парней.
Юрка, который сидел рядом с Павликом, слушал рассказ Маши, быть может, внимательней всех. «Послали за границу! А! За что? За урожай…» Ведь он, Юрка, видел, как Маша со своими девчатами вывозила удобрения в поле, когда ещё никто не решался этого делать. Помнит, какие книжки стоят у неё в комнате на полке, — в переплётах, с мудрёными названиями. Тогда они показались ему скучными… Юрка стал думать о том, что когда вырастет, то поедет за границу: в Чехословакию… Индию… Германию… Ему тоже хочется посмотреть, как живут люди за границей; пусть и его поуважают там за то, что он советский.
Впрочем, зачем ждать? Долго и совсем неинтересно. Берут же в делегации разных людей — артистов, героев, ну и его пусть возьмут как пионера. Надо же пионера показать. Он бы всем ребятам за границей подарил по звёздочке, оставил бы им свои подписи с закорючками, рассказал бы обо всём, о чём только захотели бы узнать. Нашёл бы там друзей, стал бы переписываться с ними: он письмо — ему письмо, он фотографию — ему фотографию, он газету — ему газету… Только вот как читать и разговаривать? Ну, как-нибудь бы устроился…
— Паш, — толкает он друга, — ты в какую бы страну поехал?
— В Африку, — тихо отвечает Павлик.
— Почему в Африку?
Павлик молчит, слушает.
— Паш, а Паш! — настойчиво шепчет Юрка. — Почему?
— Не знаю… Знаешь, Юр, наверное, потому, что там ещё есть белые пятна и крокодилы… И, наверное, в Австралии и в Америке Южной есть, — отвечает Павлик. — Смотри-ка, три «А»! — добавляет он и сам удивляется: — Три «А».
— Что «три „А“»? Паш, что «три „А“»? — шепчет Юрка. — А-а! Верно: все с буквы «А» начинаются. Паш, вдвоём — и больше никого? Паш, вдвоём — и больше никого? — добивается согласия Юрка.
— Слушай, — шепчет Павлик.
Юрка слушает, всё ещё думая о своём — о трёх «А», крокодилах и белых пятнах на географической карте. Потом он вздыхает: сидит-то в клубе на скамье. Маша рассказывает, как она с девчатами ещё зимой проверяла семена на всхожесть, рассказывает, как будут девчата учиться и что делать…
— Паш, — спрашивает Юрка, — а мы можем проверить?
— А чего там… Простое дело… Да слушай ты!
Юрка слушает. Иногда он что-то прикидывает в уме и на мгновение задумывается. Иногда, забывшись, хочет обратиться к Павлику, но, вспомнив, что нехорошо всё время отвлекать товарища, сдерживается.
Простые вещи делать тоже очень трудно. Не так легко зимой, в стужу, найти для семян подходящую землю, просеять её, сколотить ящики. Посадить семена просто. Взять сто зёрен и посеять. Прорастут восемьдесят — значит, всхожесть восемьдесят процентов, прорастут девяносто — девяносто. Место хранения не одно. И каждое нужно проверить, определить процент всхожести. А для верности выводов о всхожести семян нужно не один ящик посеять, а несколько. И по ним вывести средний процент для этого зерна.
За двором Павлик, Юрка и Лёня Ёлкин разгребают снег, долбят землю. Кусочек за кусочком летит в решето, а когда набирается решето, Юрка несёт его в дом, ссыпает в ящик. На это уходит чуть ли не полдня.
Потом все трое катаются на санках. Когда смеркается, ребята пьют чай, разговаривают.
К ночи земля оттаяла. Юрка стоит перед ящиком и руками мнёт влажную, ещё холодную землю. В его пальцах с набитыми мозолями перекатываются песчинки, мелкие камешки, рассыпается труха сгнившего дерева. Хороша почва! Навозцу ещё сюда…
Лопаточкой он перекладывает землю, возится, как возилась Маша Иванова с землёй, с навозом.
Каникулы кончились. И хотя совсем не так думал провести их Юрка, они не показались ему скучными.
Колючий подарок
Десятилетний Кузьма и его отец Василий Иванович воскресенье проводили за городом. Мальчик был назван таким теперь уже редким именем в честь дяди, брата матери, который считался самым дорогим и близким родственником, очень добрым человеком, щедро помогавшим семье.
Кузьма и Василий Иванович купались, искали грибы, собирали малину, и отец, восхищаясь, всё время говорил:
— Воздух, а? Коля (так обычно называли Кузьму), ты чувствуешь? А? Какой воздух?
Кузьма не чувствовал никакой особенности воздуха, но подтверждал:
— Ага…
— Какая красота! — восхищался отец, смотря на лужок, где росли могучие берёзы. — Какая красота! Коля, ты чувствуешь?
И Кузьма отвечал:
— Ага…
Но думал он совсем о другом.
В корзинке в одной стороне у него громоздились грибы, в другой — завёрнутый в платок лежал маленький ёжик. Ёжика Кузьма поймал уже давно, сразу же, как только начали искать грибы, и, ничего не сказав отцу, спрятал зверька в корзинку. А чтобы отец не увидел ёжика, завернул его в платок, а рядом клал грибы.
Дома у Кузьмы уже был большой аквариум с золотыми рыбками, жила черепашка, которую называли Тах-Тах, кот Фунтик. Расширять «зоопарк», как именовал отец это хозяйство, было уже невозможно: четверо — отец, мать, Кузьма, бабушка — жили в двух небольших комнатах. Но Кузьма думал подарить ёжика своему товарищу Алику или — что вряд ли могло получиться — упросить управдома, который жил на той же площадке, поместить ёжика у себя. А он, Кузьма, два раза в день ходил бы к нему — в гости, покормить, убрать и так далее.
Говорить об этом отцу было бесполезно: не разрешит.
«А вот дядя Кузьма разрешил бы… — думал Кузьма-младший. — Дядя Кузьма как-нибудь всё уладил бы…»
Часов в семь отец и сын собрались домой. К тому времени у Кузьмы была полная корзина грибов, так что ёжик теперь лежал на боровиках и подосиновиках, сверху прикрытый лёгкими сыроежками и на всякий случай лопухом.
В вагоне электрички, куда потом битком набились грибники, гости, возвращавшиеся домой от друзей, Василий Иванович и Кузьма успели занять места на одной скамейке. Василий Иванович развернул газету, прочёл статью, и его вдруг стало клонить ко сну. Когда он задремал, Кузьма облегчённо вздохнул. Теперь отца можно было опасаться только в метро и в первые минуты дома, пока он, Кузьма, не отдаст ёжика Алику или управдому.
«Но что будет дома? — тревожился Кузьма. — Когда я успею сбегать к Алику… Может быть, лучше всего зайти по дороге?.. Лучше всего — по пути… А если Алика не будет — всё равно оставлю у него…»
