На Севере дальнем

— Мне страшно одному, я с вами хочу, — робко возразил Чочой.
Но Кэукай и Петя были неумолимы. «Наверное, я надоел им уже, — подумал Чочой, когда Кэукай и Петя ушли. — Но почему я так скоро надоел им?»
Чочою вспомнилась его дружба с Томом. «Почему Том ни­когда и виду не показывал, что я надоел ему?»
Когда прозвенел звонок, в класс стали входить мальчики и девочки. Рядом с Чочоем села белолицая девочка с толсты­ми светлыми косичками и голубыми веселыми глазами. Это была Соня. Приветливо улыбнувшись Чочою, она что-то ска­зала ему по-русски.
В класс вошла Нина Ивановна. Так же, как и Виктор Сер­геевич, она начала урок с беседы.
Занятый своими мыслями, Чочой не слушал учительницу.
«Почему они не хотели, чтобы я оставался с ними?» — уже в который раз спрашивал он себя, думая о Кэукае и его друзьях. Осмотрев внимательно учеников в классе, Чочой сделал вы­вод, что все они гораздо моложе его. Это удивило Чочоя. «Может, Кэукай и его друзья думают, что я маленький? Но я же не меньше их, почему же они так думают?» Эта мысль показалась Чочою настолько значительной, что он решил немедленно пойти и сказать о ней Кэукаю.
Чочой встал и направился к двери. Путь ему преградила учительница.
— Ты, верно, хочешь сходить к Кэукаю? Подожди немнож­ко,— мягко попросила она. — начала со мной посиди. Мне очень хочется с тобой побыть. Сядь на свое прежнее место.
В голосе учительницы было столько подкупающей приветливости и дружелюбия, что Чочой успокоился и сел на место.
Нина Ивановна дала каждому ученику по тетради и каран­дашу, попросила начертить прямую палочку между двумя линиями. Ученики усердно принялись за дело.
Соседка Чочоя, для которой карандаш уже давно был зна­комой вещью, начертила линию легко и быстро. Желая про­делать то же самое, Чочой покрутил в руках карандаш, при­ложил его к белоснежному полю бумаги, нажал... Раздался легкий хруст, и небольшой кусочек черного графита покатил­ся с парты на пол.
Чочой побледнел. Ему показалось, что произошло что-то ужасное. Он смотрел на сломанный карандаш и, втянув го­лову в плечи, ждал возмущенного окрика учительницы. Со­седка Чочоя сочувственно вздохнула и предложила ему свой карандаш. Чочой отрицательно покачал головой: он не при­вык сваливать на другого свою вину.
От всевидящих глаз учительницы не скрылось смятение Чо­чоя. Она подошла к нему и просто сказала:
— Это ничего, что карандаш сломался. Так часто бывает.
Очинив карандаш, она села рядом с Чочоем, взяла его ру­ку в свою и принялась показывать, как надо писать черточки между двумя линиями. Сначала Чочой смущался, но прошла минута — и он весь ушел в работу.
— Вот так! Видишь, как хорошо получается, — подбадри­вала его Нина Ивановна.
Исчертив целый лист коротенькими черточками, Чочой пе­редохнул, вытер вспотевшее лицо, словно был занят тяжелой работой, и подумал: «Учиться — это не только о чем-нибудь рассказы слушать, но еще и вот такие черточки делать. Но зачем это?..»
Наконец учебный день окончился. Чочой вышел из школы, поискал глазами в толпе ребят Кэукая и его друзей, но никого не нашел. «Ладно, пусть так будет, — нахмурился он. — Однако они еще увидят, что со мной дружить можно...»
А в это время председатель совета отряда Петя и члены совета отряда Кэукай с Эттаем в пионерской комнате говори­ли о Чочое.
— Надо нам понять хорошо одно: жизнь наша для Чочоя совсем непривычная, — говорил Петя, чуть постукивая по сто­лу дневником отряда. — Заметил я, что он немного сегодня на нас обиделся.
— а ну, не может быть! — удивился Эттай. — Как так обиделся? Почему обиделся?
— Петя правду говорит, — задумчиво сказал Кэукай. — То, что мы отвели Чочоя из пятого класса в первый, удивило его и, наверное, обидело. Он подумал, что мы плохие друзья.
— Вот-вот, как раз об этом я и хотел сказать, — опять за­говорил Петя. — Мы должны быть с ним очень чуткими. Се­годня ничего страшного не произошло: Чочой поймет, почему мы его в другой класс отвели. Но может у нас другой какой-нибудь конфуз получиться.
Друзья говорили недолго и сошлись на том, что надо объяс­нить пионерам, как вести себя с Чочоем, чтобы не обидеть его.
  
ЭКЭЧО ВОЛНУЕТСЯ
 
Вечер угасал. Огненные отблески заката смутно освещали плавающие в море льды.
Экэчо отъехал по льду лагуны  [24]километров на пять в сто­рону от поселка, свернул на морской берег, остановил нарту. Сидя на нарте, он курил трубку и долго смотрел на худую, измученную собаку, которую подобрал уже под вечер на мор­ском берегу.
Было это так. Собака, поджав хвост, металась по льдине, которая не доходила до берега всего метров на двадцать. Заметив человека, она громко завыла, несколько раз собира­лась броситься в воду, но не решалась.
«Неужели это та самая собака, о которой рассказывал бежавший с Аляски мальчишка!» — пронеслось в голове Экэ­чо. Воровато осмотревшись, он вскинул карабин, чтобы за­стрелить собаку, но раздумал...
Стараясь не попадаться на глаза Чочою, Экэчо чутко при­слушивался ко всему, что передавалось из дома в дом, из яранги в ярангу после рассказов этого мальчика, бежавшего с Аляски. Все тревожней становилось на душе Экэчо. Он хо­рошо знал, что жители аляскинского поселка Кэймид, по край­ней мере те из них, кто был когда-то угнан с Чукотки, не могут не знать о его контрабандистских связях с шаманом Мэнгылю. «Ну да, Мэнгылю говорил им о здешней жизни и, как я просил, врал при этом много. Говорил, что встречался со мной, что слышал от меня дурные вести о голоде, о болез­нях. Нутэскин, Чумкель все это слыхали, конечно», — рас­суждал Экэчо, боясь даже подумать о том, что будет, если Нутэскин и Чумкель или хотя бы один из них рано или поздно вместе со льдами будут прибиты к этому берегу. «Они расска­жут, они всё здесь расскажут: как я встречался с Мэнгылю, как отдавал ему пушнину», — мрачно думал Экэчо, все чаще и чаще уходя на берег моря с охотничьим биноклем в руках.
Шли дни. Экэчо порой удавалось успокоить себя мыслью о том, что и Нутэскин и Чумкель наверняка погибли во льдах.
Но вот перед его глазами предстала худая мокрая собака...
«По рассказам Чочоя, собаку звали Очером, — вспомнил Экэчо. — Быть может, это вовсе не та собака...»
— Очер! Очер! — позвал он.
Услышав свое имя, собака решительно бросилась в воду и поплыла к берегу. Была она так обессилена, что порой ка­залось — вот-вот захлебнется и уйдет на дно. Экэчо смотрел на ее худую морду, в ее глаза, в которых так ярко была вы­ражена жажда жизни, и вдруг снова вскинул карабин. По­чуяв недоброе, собака из последних сил заработала лапами, стремясь во что бы то ни стало доплыть до берега.
Экэчо снова опустил карабин. «Пусть у меня немного по­живет, — решил он. — С ней по берегу похожу, она быстро почует человека в море, тем более, если это будет Нутэскин или Чумкель...»
И вот сейчас, сидя на нарте, Экэчо смотрел на Очера и думал о том, не приплывет ли в один прекрасный день вот так же на льдине Нутэскин или Чумкель.
«Эх, не узнал я, был ли винчестер у Нутэскина! Без вин­честера пищи в море не добудешь, а без пищи долго не про­живешь, — подумал Экэчо, выбивая о нарту свою трубку. — Зато с винчестером охотники по месяцу плавают в море на льдине... Целый месяц, даже больше, я волноваться должен...»
Обхватив голову руками, Экэчо долго вслушивался в ти­шину наступающей ночи, нарушаемую ритмичными ударами прибоя.
«Ну хорошо, ну пусть увижу я Нутэскина или Чумкеля вот так же, как эту собаку увидел, а дальше что?» — спросил себя Экэчо.
В эту минуту Очер зарычал. За ним зарычали еще несколь­ко собак, уютно свернувшихся калачиком на сухой траве. Экэчо насторожился, быстро осмотрелся вокруг. В темноте, метрах в тридцати от нарты, проходили два человека.
— Зачем так мучаешь себя, Тынэт? — донесся до Экэчо голос учительницы. — Быть может, отец твой назад на Аляску вернулся, быть может, он жив и здоров...