Собрание сочинений в четырех томах. Том второй. Лирика, повести в стихах, сатира, пьесы

_____
 
 
За много месяцев до смерти
 
Прослушав реквием в концерте,
 
Он мне сказал, что умирать
 
Он не согласен. Так ребенок
 
На близких сердится спросонок,
 
Когда ему отец и мать
 
Напомнят, что пора в кровать.
 
 
 
Хотел он жить и слушать Баха,
 
И Глинку, и Бородина
 
И ставить в тот же ряд без страха
 
Неведомые имена.
 
 
 
Полвека нет его на свете,
 
Но он такой прорезал путь,
 
Что, вспомнив прошлое столетье,
 
Нельзя его не помянуть. 
 
 
  
Начало века
 
 
 
Шумит-бурлит людской поток
 
На площади вокзальной.
 
Солдат увозят на Восток
 
И говорят — на Дальний.
 
 
 
Дрались их деды в старину
 
Не раз в далеких странах,
 
Вели за Альпами войну,
 
Сражались на Балканах.
 
 
 
Но дальше этих дальних стран
 
Восточный край державы.
 
Через Сибирь на океан
 
Везут солдат составы.
 
 
 
Далеким пламенем война
 
Идет в полях Маньчжурии.
 
И глухо ропщет вся страна,
 
Как роща перед бурею.
 
 
 
А здесь — у входа на вокзал —
 
Свистят городовые…
 
В те дни японец воевал
 
Со связанной Россией.
 
 
 _____
 
 
Я помню день, когда войне
 
Исполнилось полгода.
 
Кого-то ждать случилось мне
 
Среди толпы народа.
 
 
 
Ломились бабы, старики
 
К вокзальному порогу.
 
Несли мешки и узелки
 
Солдатам на дорогу.
 
 
 
Вдруг барабан издалека
 
Сухую дробь рассыпал.
 
И узелок у старика
 
Из рук дрожащих выпал.
 
 
 
И, заглушая плач детей,
 
Раздался у вокзала
 
Припев солдатский «Соловей»
 
И посвист разудалый.
 
 
 
Под переливы «Соловья»
 
Идут — за ротой рота —
 
Отцы, мужья и сыновья
 
В открытые ворота.
 
 
 
И хлынул вслед поток живой
 
Наперекор преградам,
 
Как ни вертел городовой
 
Конем широкозадым.
 
 
 
Коня он ставил поперек,
 
Загородив дорогу,
 
Но путь пробил людской поток
 
К воротам и к порогу.
 
 
 
Скользя глазами по толпе,
 
Бежавшей вдоль перрона,
 
Смотрел полковник из купе
 
Блестящего вагона.
 
 
 
Взглянув с тревогой на народ,
 
Стекло он поднял в раме…
 
 
 
Был пятый год, суровый год,
 
Уже не за горами. 
 
 
  
Молодой Горький
 
 
 
Он сухощав, и строен, и высок,
 
Хоть плечи у него слегка сутулы.
 
Крыло волос ложится на висок,
 
А худобу и бледность бритых щек
 
Так явственно подчеркивают скулы.
 
 
 
Усы еще довольно коротки,
 
Но уж морщинка меж бровей змеится.
 
А синих глаз задорные зрачки
 
Глядят в упор сквозь длинные ресницы.
 
 
 
На нем воротничков крахмальных нет.
 
На мастера дорожного похожий,
 
Он в куртку однобортную одет
 
И в сапоги обут из мягкой кожи.
 
 
 
Таким в дверях веранды он стоял —
 
В июльский день, безоблачный, горячий, —
 
И на привет собравшихся на даче
 
Басил смущенно: — Я провинциал!
 
 
 
Провинциал… Уже толпой за ним
 
Ходил народ в театре, на вокзале.
 
По всей стране рабочие считали
 
Его своим. «Наш Горький! Наш Максим!»
 
 
 
Как бы случайно взятый псевдоним
 
Был вызовом, звучал программой четкой,
 
Казался биографией короткой
 
Тому, кто был бесправен и гоним.
 
 
 
Мы, юноши глухого городка,
 
Давно запоем Горького читали,
 
Искали в каждом вышедшем журнале,
 
И нас пьянила каждая строка.
 
 
 
Над речкой летний вечер коротая
 
Иль на скамье под ставнями с резьбой,
 
Мы повторяли вслух наперебой
 
«Старуху Изергиль» или «Пиляя».
 
 
 
Товарищ мой открытку мне привез,
 
Где парень молодой в рубашке белой,
 
Назад откинув прядь густых волос,
 
На мир глядел внимательно и смело.
 
 
 
И вот теперь, взаправдашний, живой,
 
В июльский день в саду под Петроградом,
 
Чуть затенен играющей листвой,
 
Прищурясь, он стоит со мною рядом.
 
 
 
Тот Горький, что мерещился вдали
 
Так много лет, — теперь у нас всецело.
 
Как будто монумент к нам привезли,
 
И где-то площадь разом опустела.
 
 
 
О нет, не монумент!.. Глухим баском,
 
С глубоким оканьем нижегородца
 
Он говорит и сдержанно смеется —
 
И точно много лет он мне знаком.
 
 
 
Не гостем он приехал в Петроград,
 
Хоть и зовет себя провинциалом.
 
Вербует он соратников отряд
 
И властно предъявляет счет журналам.
 
 
 
Так было много лет тому назад.