Фантастика, 1963 год
У входа в клуб задержались четверо: Федя Егорьев, Вовка Мигай, Ляля Самозванцев и я. Несколько минут мы молча курили.
— Здесь в наше время ходил трамвай, — сказал Федя. — Однажды я застал Алика на этом самом месте с поднятой вверх головой. Знаете, что он наблюдал, наверное, часа два?
Мы не знали.
— Цвет искры между трамвайной дугой и проволокой. Он мне сказал, что стоит здесь уже целую неделю и что есть связь между цветом искры и погодой. Совсем недавно я прочитал об этом, как об открытии…
— А не навестить ли нам его сейчас? — предложил я. — Неудобно как-то… Мы собираемся, а он на отшибе…
— Идея. Пошли, — откликнулся Федя.
Мы всегда очень любили Федю за его решительность. И сейчас, много лет спустя, он остался таким же. Высокий, тощий, он быстро зашагал по проспекту Маркса в сторону улицы Горького. У гостиницы “Националы” мы остановились. Членкор сказал:
— Пойду куплю в ресторане бутылку вина.
Федя знал ход в буфет через кухню. Он скрылся в темной подворотне и через несколько минут мы услышали, как кто-то, наверное дворник или повар, кричал ему вслед:
— Пьяницы несчастные! Мало вам дня! Лезет через запрещенное помещение!
Но задача была выполнена. Вскоре такси мчало нас в другой конец города, где работал Алик Монин.
Больница помещалась в большом парке. Мы расстались с такси у ворот и пошли по мокрой асфальтовой дорожке между высокими кустарниками и деревьями. Моросил весенний дождик, и молодые листья, как светляки, трепетали в лучах электрических фонарей. Мигай громко и вдохновенно рассказывал, как ему удалось наблюдать в пузырьковой камере треки К-мезонов и процесс рождения резонансных частиц. Самозванцев хвастался своим квантовым генератором, для которого все необходимое можно купить в любой аптеке, а Федя назвал их “чижиками”, потому что их штучки не шли ни в какое сравнение с его универсальной машиной, которая вчера обыграла его в шахматы. На мгновение мы остановились. Дорожку переходили два санитара с носилками, закрытыми простыней.
— Этому до форточки наши генераторы и резонансные частицы, — вздохнул Мигай. — Там, наверное, морг…
Мы посмотрели на невысокое здание с колоннами.
На сером фронтоне четко выступал барельеф, изображавший борьбу римских воинов с галлами.
— Все-таки унизительно в конце концов попасть в эту организацию, — заметил Ляля.
— Не рентабельная, но не закроют…
До здания нейрохирургического отделения мы дошли молча.
Алик Монин встретил нас растерянно и смущенно.
На нем был незастегнутый халат, в руках он вертел вечную ручку, которая мешала ему пожать наши руки.
— Слушай, ты совсем доктор, я имею в виду, лекарь! — рявкнул Мигай.
Уточнение было совсем некстати. На стыке двух наук — медицины и физики — титул “доктор” звучит очень двусмысленно. Алик совсем стушевался. Мы пошли за ним по затемненному коридору. Он только шептал:
— Теперь сюда, мальчики. Сюда. Наверх. Направо…
— Громко говорить не полагается, — назидательно сказал Федя, обращаясь к басистому Мигаю.
В небольшом кабинете, освещенном только настольной лампой, мы расселись вокруг письменного стола. Федя вытащил из карманов две бутылки “Цинандали” и торжественно поставил перед смущенным Мониным.
— Ух вы, черти полосатые! — вполголоса воскликнул он. — С “капустника”?
— Точно. Болтали о Фарадее, вспомнили тебя. Ты чего прячешься?
— Да нет, что вы… Я сейчас…
Алик скрылся в коридоре, и мы принялись рассматривать кабинет дежурного врача. Ничего особенного. Шкафы вдоль стен, забитые бумагами, наверное — историями болезней, сбоку какой-то прибор, у раковины столик со склянками. И письменный стол.
Федя взял со стола книжку и шепотом прочитал: — “Электросон”. Физика заползает и сюда.
— Не хотел бы я заниматься физикой здесь… — невнятно пробормотал Самозванцев. — Физика — и морг по соседству. Как-то не вяжется…
— Может быть, физика когда-нибудь посодействует закрытию этой нерентабельной организации.
Алик вошел бесшумно, неся целую охапку химических мензурок самых различных размеров.
— Случай, когда размер сосуда не имеет значения, — сказал членкор. — Все с делениями. Разлили.
— За двадцать пять лет…
— За двадцать пять лет…
После выпили за здоровье друг друга. Теперь этот тост стал почти необходим.
— Рассказывай, что ты здесь делаешь?
Алик пожал плечами.
— Всякую всячину. Вожусь с больными…
— Ты и впрямь научился лечить?
— Что вы! Конечно, нет. Я на диагностике…
— Это?..
— Это значит — помогаю нейрохирургам.
— У вас оперируют мозг?
— Бывает и такое. Но чаще всего операции, связанные с травмами нервных путей.
— Интересно?
— Бывает интересно…
— А исследованиями можно заниматься?
— У нас что ни больной, то исследование.
— Страсть люблю рассказы об интересных больных. Расскажи что-нибудь, Алик. Какой-нибудь экстравагантный случай.
Мигай выпил еще и придвинул свой стул поближе к письменному столу. Алик нервным движением руки поправил очки в тонкой металлической оправе.
— Меня больше всего интересуют случаи потери памяти в связи с различными заболеваниями…
— Как это “потеря памяти”?
— У одних — полная потеря, у других — частичная.
— Недавно я прочитал работу Маккалоха “Робот без памяти”, — сказал Федя.
— Я тоже читал эту работу. Чепуха. То, что получил Маккалох на основе математической логики, совершенно не применимо к людям, потерявшим память. Их поведение куда сложнее…
— Я всегда задумывался над тем, где она помещается, эта память, — сказал Федя.
Алик оживился.
— Вот именно, где? Можно с большой достоверностью сказать, что в мозгу нет специального центра памяти.
— Может быть, в каких-нибудь молекулах…
— Вряд ли, — заметил Алик. — Память слишком устойчива, чтобы быть записанной на молекулярном уровне. В результате непрерывного обмена веществ молекулы все время обновляются…
Мы задумались. Когда говоришь с Мониным, вещи, которые кажутся простыми, вдруг начинают выглядеть чудовищно сложными и запутанными.
— Что это за машина? — спросил Мигай, приподняв чехол над небольшим столом.