Том 1. 1955–1959
— Без изменений.
— Устали?
Быков пожал плечами.
— Может быть, передадите мне управление и поспите?
— Дорога очень сложная.
— Да, дорога скверная. Ничего, скоро выйдем в пустыню.
— Хорошо бы…
Юрковский поднялся и сел, потирая ладонями лицо:
— Ух, славно поспал! Дауге!
— М-м…
— Вставай.
— Что случилось? Фу… А мне, друзья, такой сон снился!..
Иоганыч хриплым голосом принялся рассказывать свой сон, но Быков не слушал его. Что-то случилось снаружи, за прочным панцирем «Мальчика». Стало значительно темнее. Небо приняло грязно-коричневый оттенок, и вдруг в лучах фар закружились, оседая на дно расселины, мириады черных точек. Черный порошок сыпался откуда-то сверху, густо, как снег в хороший снегопад, и скоро не стало видно ни дороги, ни скал. Сигнальные лампочки от наружных дозиметров налились малиновым светом, стрелки на циферблатах альфа-бета-радиометра беспокойно запрыгали. Быков круто затормозил. Транспортер скользнул правой гусеницей в рытвину, развернулся и встал поперек расселины. Тусклый от наполнившей атмосферу пыли свет фар уперся в гладкую базальтовую поверхность.
— В чем дело? — спросил Ермаков.
Быков молча открыл перед ним смотровой люк. Ермаков помолчал минуту, вглядываясь, затем сказал:
— Черная буря. Я уже видел это.
— Что там такое? — встревоженно спросил Дауге. Спицын проворчал, глядя через плечо Быкова:
— Карнавал трубочистов.
— Что это, Анатолий Борисович?
— Черная буря. Еще одно свидетельство того, что мы недалеко от Голконды. Выключайте двигатель, Алексей Петрович.
Водитель повиновался, но «Мальчик» продолжал дрожать мелкой неприятной дрожью, от которой тряслось все тело и постукивали зубы. Дробно позвякивал какой-то неплотно закрепленный металлический предмет.
— Голконда близко,— повторил Ермаков.
— Выйдем? — предложил Юрковский.
— Зачем? Пыль радиоактивна, разве вы не видите? Потом придется тратить много времени на дезактивацию.
— Хорошо бы взять пробу этой пакости…
— Можно взять манипуляторами,— предложил Быков.— Разрешите, Анатолий Борисович?
— Он повернулся к Дауге.
— Выбрасывай контейнер.
Юрковский и Дауге скрылись в кессонной камере, ведущей к верхнему люку, и через минуту в черную пыль перед «Мальчиком» скатился свинцовый цилиндр с винтовой крышкой. Быков положил ладони на рычаги манипуляторов. Длинные коленчатые «руки» выдвинулись из-под днища транспортера, медленно, словно с опаской пошарили в воздухе и опустились на цилиндр. Быков нелепо задрал правое плечо, резко дернул локтями. Клешни манипуляторов вцепились в контейнер.
— Ну-ка! — сказал весело Спицын.
— Не говори под руку,— процедил сквозь зубы Быков.
Цепкие клешни отвинтили крышку, подержали открытый контейнер под черным снегопадом, снова закрыли крышку и точным движением отправили контейнер в верхний люк.
— Есть! — крикнул из кессона Дауге.
Быков втянул манипуляторы в гнезда и вытер пот со лба. Ермаков сказал тихо:
— Мне приходилось два раза наблюдать черный буран. Каждый раз перед этим были сильные подземные толчки.
— Но ведь сейчас, по-моему, никаких толчков не было,— заметил Быков.
— На ходу мы могли не заметить.
— А земля дрожит все сильнее…— Спицын прислушался.— В устье ущелья тряска была едва заметна, а теперь…
— Ближе к Голконде…
Юрковский и Дауге вернулись из кессона, оживленно обмениваясь впечатлениями, и Ермаков приказал двигаться дальше. Быков включил инфракрасный проектор. Снова поплыли, покачиваясь, стены расселины. Через полчаса «черный снегопад» прекратился, и полоса неба приобрела прежнюю оранжево-красную окраску. Напряженно манипулируя клавишами управления, Быков краем уха прислушивался к разнобою голосов у себя за спиной.
— …вулканический пепел, ясно даже и ежу…
— Расскажи своей бабушке! Радиоактивный вулканический пепел! Ты долго думал? Геолог!..
— Хорошо, а твое мнение?
— Ясно одно, что эта дрянь ничем не отличается от той, что у нас под ногами… под гусеницами.
— Вполне определенное мнение, ничего не скажешь.
— Заметь, между прочим…
— Она нагрета до двухсот градусов.
— Вероятно…
— А вы как думаете, Анатолий Борисович?
— Тахмасиб считал, что появление черной бури связано с деятельностью Голконды. Но ничего определенного, конечно, сказать нельзя.
— Скорее бы добраться… Анатолий Борисович, чашку какао?
— Да, нам будет где развернуться…
— Прежде всего — разведка… Погоди, куда ты через край…
— Изумительная все-таки загадка — эта Голконда!
— Богдан, передай бутерброд…
— Алеха, держи…
Быков замедлил ход, наскоро проглотил два куска ветчины с хлебом и выпил целый термос шоколада.
— Спасибо.
— Давай-ка запишем… эх, трясет очень.
— Потом запишешь…
— Иоганыч! Ты что это? Заместитель Мишки по продовольственной части?
— А что такое? Второй бутерброд…
— Положим, четвертый!..
После трапезы Ермаков, Дауге и Юрковский сняли показания экспресс-лаборатории. С удалением от болота влажность атмосферы резко понизилась, упала почти до нуля. Увеличилось содержание в атмосфере радиоактивных изотопов инертных газов, окиси углерода и кислорода, температура колебалась в пределах семидесяти пяти — ста градусов. Ко всеобщему изумлению и к восторгу Юрковского, экспресс-лаборатория показала в атмосфере заметные следы живой протоплазмы — какие-то микроорганизмы, бактерии или вирусы, жили даже в этом сухом раскаленном воздухе. Непосредственным результатом открытия явился приказ Ермакова удвоить осторожность при выходах из транспортера и обещание при первом удобном случае сделать всему экипажу инъекции комплекса мощных антибиотиков.
Дауге повздыхал немного и объявил, что надеется дожить до того времени, когда Венеру превратят в цветущий сад и в этом саду можно будет гулять без спецкостюмов и без опасения подцепить какую-нибудь пакостную болезнь.
— Вообще назначение человека,— добавил он подумав,— превращать любое место, куда ступит его нога, в цветущий сад. И если мы не доживем до садов на Венере, то уж наши дети доживут обязательно.
Затем последовал его долгий спор с Юрковским относительно возможностей преобразования природы — и в первую очередь атмосферы и климата — в масштабах целой планеты. И Дауге, и Юрковский соглашались, что в принципе ничего невозможного в этом нет, но относительно практических методов разошлись весьма далеко и чуть было не поссорились.
Ущелье окончилось внезапно. Скалы-стены вдруг опали и расступились, свет фар померк в красноватом сиянии открытого неба. Быков увеличил скорость. «Мальчик» накренился, нырнул в последнюю рытвину, прогрохотал гусеницами по камням, и бескрайняя черная равнина, ровная и гладкая, открылась глазам межпланетников.
— Пустыня! — обрадованно сообщил Быков.
— Останови, Алексей! — дрожащим от волнения голосом попросил Дауге.
«Мальчик» остановился. Торопливо пристегивая шлемы, межпланетники бросились к люкам. Быков вышел последним.
Да, горы кончились. Гряда зубчатых черных скал, уходящая за горизонт, осталась позади. Позади остался и узкий, поразительно ровный проход. Но то, что вначале показалось пустыней, снова было неожиданностью. Во всяком случае для Спицына, никогда не видевшего пустынь. Он не мог себе представить пустыню без рыжих и черных песков, барханов. Перед «Мальчиком» расстилалась ровная, как стол, черная поверхность, по которой стремительно неслись туманные струи мельчайшей черной пыли. Далеко у горизонта, затянутого красноватой дымкой, медленно передвигались тонкие, грациозно изгибающиеся тени, словно исполинские змеи, вставшие на хвосты. И над всем этим — оранжево-красный купол неба, покрытый беспорядочной массой темно-багровых туч, с бешеной скоростью скользящих навстречу «Мальчику».
— Как вам понравится такая дорога? — услыхал Быков голос Ермакова.
— Пустыня…— спокойно ответил он.
— Разумеется. Родной вам пейзаж. Правда, здесь нет саксаула, но зато это настоящая Гоби, настоящие Черные Пески.