Стихотворения. Поэмы. Сказки

В «Медном всаднике» получает дальнейшее углубление и развитие столь интересовавший Пушкина образ Петра I. В 30-х годах, задумав написать «Историю Петра», он много работал над материалами по петровской эпохе, изучал не только всю историческую литературу о Петре, но и архивные документы. Петр все отчетливее представал теперь поэту в двойном аспекте – не только создателя новой российской государственности, полководца и крупнейшего государственного деятеля (Петр «Стансов», «Полтавы» и «Арапа Петра Великого»), но и «самовластного помещика», о котором Пушкин несколько позднее замечал, что некоторые его указы, «кажется, писаны кнутом». Это отразилось в том углубленном понимании сущности исторической деятельности Петра, которое дано в «Медном всаднике». Узколичным стремлениям бедного петербургского чиновника, Евгения, в поэме противопоставлены повелительные требования исторической и государственной необходимости, следуя которым Петр и заложил новую столицу – город «под морем». Но в то же время в поэме – гневный протест одного из простых людей, походя раздавленных «горделивым истуканом» – «грозным» и «ужасным» царем-самодержцем.
Евгений – «человек обыкновенный». Потомок впавшего в ничтожество древнего и славного рода, он в момент действия поэмы рядовой представитель столичного люда, петербургской разночинной бедноты, малая клеточка в общем государственном организме. Но Пушкин сталкивает в лоб это малое с самым сильным п властным, с «кумиром» русского самодержавия. В результате произведение Пушкина приобретает далеко идущий, почти символический смысл. «Медный всадник» предстает как поэма и о прошлом, и о настоящем, и о будущем России. Поэт понимает и славит всемирно-историческое значение дела Петра, «прорубившего окно в Европу», но самодержавная тирания ему глубоко враждебна. Борьба против этой тирании в данное время, считает Пушкин, безумна, безнадежна. Но эпизод «бунта» Евгения против Медного всадника на Сенатской площади, не заключающий в себе никакой прямолинейной аллегории, но влекущий за собой целую цепь конкретно-исторических ассоциаций, является прозрением в будущее. В поднятом кулаке Евгения, в его произнесенной сквозь стиснутые зубы угрозе Медному всаднику: «Ужо тебе!» – приговор русскому «самовластью», прорицание его неотвратимой грядущей судьбы, предвестие времени, когда уже не одиночка – «безумец бедный» Евгений, а масса, народ восторжествуют. Не случайно в своих творческих тетрадях этой поры Пушкин рисует фаль-конетовский памятник, но без всадника: говоря словами царя Бориса Басманову в пушкинском «Борисе Годунове», конь сбил седока.
Все это и обусловливает единственное в своем роде художественное своеобразие произведения Пушкина, в котором поэзия и проза, ода и новелла сплавлены в одно нерасторжимое целое, где «петербургская повесть» о судьбе бедного чиновника является в то же время грандиозной, исполненной глубокого философского и социально-исторического значения поэмой
о судьбах всей России.
Как создание искусства слова «Медный всадник» – в том же вершинном ряду, что и такие величайшие творения Пушкина, как «Евгений Онегин», «Борис Годунов», маленькие трагедии, «Капитанская дочка»
Д. БЛАГОЙ
  
СТИХОТВОРЕНИЯ
   
 1813
   
К НАТАЛЬЕ
 
 
Pourquoi craindrais-je de le dire?
 
C'est Margot qui fixe mon gout. [1] 
 
 [2] 
 
 
    Так и мне узнать случилось,
 
Что за птица Купидон;
 
Сердце страстное пленилось;
 
Признаюсь — и я влюблен!
 
Пролетело счастья время,
 
Как, любви не зная бремя,
 
Я живал да попевал,
 
Как в театре и на балах,
 
На гуляньях иль в воксалах [3] 
 
Легким зефиром летал;
 
Как, смеясь во зло Амуру,
 
Я писал карикатуру
 
На любезный женский пол;
 
Но напрасно я смеялся,
 
Наконец и сам попался,
 
Сам, увы! с ума сошел.
 
Смехи, вольность — всё под лавку,
 
Из Катонов я в отставку,
 
И теперь я — Селадон!
 
Миловидной жрицы Тальи
 
Видел прелести Натальи,
 
И уж в сердце — Купидон!
 
 
 
    Так, Наталья! признаюся,
 
Я тобою полонен.
 
В первый раз еще, стыжуся,
 
В женски прелести влюблен.
 
Целый день, как ни верчуся,
 
Лишь тобою занят я;
 
Ночь придет — и лишь тебя
 
Вижу я в пустом мечтанье,
 
Вижу, в легком одеянье
 
Будто милая со мной;
 
Робко, сладостно дыханье,
 
Белой груди колебанье,
 
Снег затмившей белизной,
 
И полуотверсты очи,
 
Скромный мрак безмолвной ночи —
 
Дух в восторг приводят мой!..
 
Я один в беседке с нею,
 
Вижу... девственну лилею,
 
Трепещу, томлюсь, немею...
 
И проснулся... вижу мрак
 
Вкруг постели одинокой!
 
Испускаю вздох глубокий,
 
Сон ленивый, томноокий
 
Отлетает на крылах.
 
Страсть сильнее становится,
 
И, любовью утомясь,
 
Я слабею всякий час.
 
Всё к чему-то ум стремится...
 
А к чему? — никто из нас
 
Дамам вслух того не скажет,
 
А уж так и сяк размажет.
 
Я — по-свойски объяснюсь.
 
 
 
    Все любовники желают
 
И того, чего не знают;
 
Это свойство их — дивлюсь!
 
Завернувшись балахоном,
 
С хватской шапкой набекрень
 
Я желал бы Филимоном
 
Под вечер, как всюду тень,
 
Взяв Анюты [4] нежну руку,
 
Изъяснять любовну муку,
 
Говорить: она моя!
 
Я желал бы, чтоб Назорой
 
Ты старалася меня
 
Удержать умильным взором.
 
Иль седым Опекуном
 
Легкой, миленькой Розины [5],
 
Старым пасынком судьбины,
 
В епанче и с париком,
 
Дерзкой пламенной рукою
 
Белоснежну, полну грудь...
 
Я желал бы... да ногою
 
Моря не перешагнуть,
 
И, хоть по уши влюбленный,
 
Но с тобою разлученный,
 
Всей надежды я лишен.
 
 
 
    Но, Наталья! ты не знаешь,
 
Кто твой нежный Селадон,
 
Ты еще не понимаешь,
 
Отчего не смеет он
 
И надеяться? — Наталья!
 
Выслушай еще меня:
 
 
 
    Не владетель я Сераля,
 
Не арап, не турок я.
 
За учтивого китайца,
 
Грубого американца
 
Почитать меня нельзя,
 
Не представь и немчурою,
 
С колпаком на волосах,
 
С кружкой, пивом налитою,
 
И с цигаркою в зубах.
 
Не представь кавалергарда
 
В каске, с длинным палашом.
 
Не люблю я бранный гром:
 
Шпага, сабля, алебарда
 
Не тягчат моей руки
 
За Адамовы грехи.
 
 
 
    — Кто же ты, болтун влюбленный? —
 
Взглянь на стены возвышенны,
 
Где безмолвья вечный мрак;
 
Взглянь на окна загражденны,
 
На лампады там зажженны...
 
Знай, Наталья! — я... монах! [6]