Русский романс

  
АПОЛЛОН МАЙКОВ
 
 (1821–1897) 
   
379. Весна [390]
 
 
 
Голубенький, чистый
 
      Подснежник-цветок!
 
А подле сквозистый,
 
      Последний снежок…
 
Последние слезы
 
      О горе былом,
 
И первые грезы
 
      О счастьи ином…
 
 
1857
 
  
380. «Ее в грязи он подобрал…» [391]
 
 
 
Ее в грязи он подобрал;
 
Чтоб всё достать ей — красть он стал;
 
Она в довольстве утопала
 
И над безумцем хохотала.
 
 
 
И шли пиры… но дни текли —
 
Вот утром раз за ним пришли:
 
Ведут в тюрьму… Она стояла
 
Перед окном и — хохотала.
 
 
 
Он из тюрьмы ее молил:
 
«Я без тебя душой изныл,
 
Приди ко мне!» Она качала
 
Лишь головой и — хохотала.
 
 
 
Он в шесть поутру был казнен
 
И в семь во рву похоронен, —
 
А уж к восьми она плясала,
 
Пила вино и хохотала.
 
 
1857
 
  
381. Колыбельная песня («Спи, дитя мое, усни!..») [392]
 
 
 
Спи, дитя мое, усни!
 
Сладкий сон к себе мани:
 
В няньки я тебе взяла
 
Ветер, солнце и орла.
 
 
 
Улетел орел домой;
 
Солнце скрылось под водой;
 
Ветер, после трех ночей,
 
Мчится к матери своей.
 
 
 
Ветра спрашивает мать:
 
«Где изволил пропадать?
 
Али звезды воевал?
 
Али волны всё гонял?»,
 
 
 
— «Не гонял я волн морских,
 
Звезд не трогал золотых;
 
Я дитя оберегал,
 
Колыбелечку качал!»
 
 
1858
 
  
382. Приданое
 
 
 
По городу плач и стенанье…
 
Стучит гробовщик день и ночь…
 
Еще бы ему не работать!
 
Просватал красавицу дочь!
 
 
 
Сидит гробовщица за крепом
 
И шьет — а в глазах, как узор,
 
По черному так и мелькает
 
В цветах подвенечный убор.
 
 
 
И думает: «Справлю ж невесту,
 
Одену ее, что княжну, —
 
Княжон повидали мы вдоволь,
 
На днях хоронили одну:
 
 
 
Всё розаны были на платье,
 
Почти под венцом померла:
 
Так, в брачном наряде, и клали
 
Во гроб-то… красотка была!
 
 
 
Оденем и Глашу не хуже,
 
А в церкви все свечи зажжем;
 
Подумают: графская свадьба!
 
Уж в грязь не ударим лицом!..»;
 
 
 
Мечтает старушка — у двери ж
 
Звонок за звонком… «Ну, житье!
 
Заказов-то — господи боже!
 
Знать, Глашенька, счастье твое!»
 
 
1859
 
  
ВСЕВОЛОД КРЕСТОВСКИЙ
 
 (1840–1895) 
   
383. «Под душистою ветвью сирени…» [393]
 
 
 
Под душистою ветвью сирени
 
С ней сидел я над сонной рекой,
 
И, припав перед ней на колени,
 
Ее стан обвивал я рукой…
 
Проносилися дымные тучки,
 
На лице ее месяц играл,
 
А ее трепетавшие ручки
 
Я так долго, так страстно лобзал…
 
 
 
Погребальные свечи мерцали,
 
В мрачных сводах была тишина,
 
Над усопшей обряд совершали —
 
Вся в цветах почивала она…
 
Со слезой раздирающей муки
 
Я на труп ее жадно припал
 
И холодные, мертвые руки
 
Так безумно, так страстно лобзал…
 
 
1857
 
  
384. «Прости на вечную разлуку!..» [394]
 
 
 
«Прости на вечную разлуку!» —
 
Твой голос грустно прозвучал,
 
И я пророческому звуку
 
Душой покорною внимал.
 
О, знала ль ты, хоть в те мгновенья,
 
Какого горького значенья
 
Мне этот звук исполнен был! —
 
С ним все, что прожито тревожно,
 
Все, что забыть мне невозможно,
 
Я безвозвратно хоронил…
 
Прости ж и ты!.. быть может, скоро
 
Пойду я в светлый, дальний путь.
 
Без желчных дум и без укора
 
Под небом теплым отдохнуть, —
 
И, может, сдавленное горе
 
Развеет ветер где-нибудь
 
И заглушит чужое море
 
В душе печальное: «Забудь!..
 
Забудь!..»
 
 
1860
 
  
385. Ванька-ключник [395]
 
 
 
Словно ягода лесная,
 
И укрыта и спела,
 
Свет княгиня молодая
 
В крепком тереме жила.
 
 
 
У княгини муж ревнивый;
 
Он и сед и нравом крут;
 
Царской милостью спесивый,
 
Ведал думу лишь да кнут.
 
 
 
А у князя Ваня-ключник,
 
Кудреватый, удалой,
 
Ваня-ключник — злой разлучник
 
Мужа старого с женой.
 
 
 
Хоть не даривал княгине
 
Ни монист, ни кумачу,
 
А ведь льнула же к детине,
 
Что сорочка ко плечу.
 
 
 
Целовала, миловала,
 
Обвивала, словно хмель,
 
И тайком с собою клала
 
Что на княжую постель.
 
 
 
Да известным наговором
 
Князь дознался всю вину, —
 
Как дознался, так с позором
 
И замкнул на ключ жену.
 
 
 
И дознался из передней,
 
От ревнивых от очей,
 
Что от самой от последней
 
Сенной девушки своей.
 
 
 
«Гой, холопья, вы подите —
 
Быть на дыбе вам в огне! —
 
Вы подите приведите
 
Ваньку-ключника ко мне!»
 
 
 
Ох, ведут к нему Ивашку, —
 
Ветер кудри Ване бьет,
 
Веет шелкову рубашку,
 
К белу телу так и льнет.
 
 
 
«Отвечай-ко, сын ты вражий,
 
Расскажи-ко, варвар мой,
 
Как гулял ты в спальне княжей
 
С нашей княжеской женой?»
 
 
 
— Ничего, сударь, не знаю,
 
Я не ведаю про то!..
 
— «Ты не знаешь? Допытаю!
 
А застенок-то на что?..»
 
 
 
И работают в застенке —
 
Только кости знай хрустят!
 
Перешиблены коленки,
 
Локти скручены назад,
 
 
 
Но молчком молчит Ивашка,
 
И опять его ведут;
 
В дырьях мокрая рубашка,
 
Кудри клочьями встают;
 
 
 
Кандалы на резвых ножках,
 
А идет он — словно в рай,
 
Только хлюпает в сапожках
 
Кровь ручьями через край…
 
 
 
Видит — два столба кленовых,
 
Перекладина на них.
 
Знать, уж мук не будет новых,
 
Знать, готовят про других.
 
 
 
Отведу же я, мол, душу,
 
Распотешусь пред концом:
 
Уж пускай же, князь, Ванюшу
 
Хоть вспомянешь ты добром!
 
 
 
«Ты скажи ли мне, Ванюшка,
 
Как с княгиней жил досель?»
 
— «Ох, то ведает подушка
 
Да пуховая постель!..
 
 
 
Много там было попито
 
Да поругано тебя,
 
А и вкрасне то пожито,
 
И целовано любя!
 
 
 
На кровати, в волю княжью,
 
Там полежано у нас
 
И за грудь ли, грудь лебяжью,
 
Было хватано не раз!»
 
 
 
— «Ай да сказка!.. Видно хвата!
 
Исполать, за то люблю!
 
Вы повесьте-ко, ребята,
 
Да шелковую петлю!»
 
 
 
Ветер Ванюшку качает,
 
Что былинку на меже,
 
А княгиня умирает
 
Во светлице на ноже.
 
 
1861