Русский романс

  
АЛЕКСАНДР НАВРОЦКИЙ
 
 (1839–1914) 
   
510. Утес Стеньки Разина [516]
 
 
 
Есть на Волге утес, диким мохом оброс
 
      Он с боков от подножья до края,
 
И стоит сотни лет, только мохом одет
 
      Ни нужды, ни заботы не зная
 
 
 
На вершине его не растет ничего,
 
      Там лишь ветер свободный гуляет,
 
Да могучий орел свой притон там завел
 
      И на нем свои жертвы терзает.
 
 
 
Из людей лишь один на утесе том был,
 
      Лишь один до вершины добрался,
 
И утес человека того не забыл
 
      И с тех пор его именем звался.
 
 
 
И хотя каждый год по церквам на Руси
 
      Человека того проклинают,
 
Но приволжский народ о нем песни поет
 
      И с почетом его вспоминает.
 
 
 
Раз ночною порой, возвращаясь домой,
 
      Он один на утес тот взобрался
 
И в полуночной мгле на высокой скале
 
      Там всю ночь до зари оставался,
 
 
 
Много дум в голове родилось у него,
 
      Много дум он в ту ночь передумал,
 
И под говор волны, средь ночной тишины,
 
      Он великое дело задумал,
 
 
 
И, задумчив, угрюм от надуманных дум,
 
      Он наутро с утеса спустился
 
И задумал идти по другому пути —
 
      И идти на Москву он решился.
 
 
 
Но свершить не успел он того, что хотел
 
      И не то ему пало на долю;
 
И расправой крутой да кровавой рекой
 
      Не помог он народному горю.
 
 
 
Не владыкою был он в Москву привезен,
 
      Не почетным пожаловал гостем,
 
И не ратным вождем, на коне и с мечом,
 
А в постыдном бою с мужиком-палачом
 
      Он сложил свои буйные кости.
 
 
 
И Степан будто знал — никому не сказал,
 
      Никому своих дум не поведал.
 
Лишь утесу тому, где он был, одному
 
      Он те думы хранить заповедал.
 
 
 
И поныне стоит тот утес, и хранит
 
      Он заветные думы Степана;
 
И лишь с Волгой одной вспоминает порой
 
      Удалое житье атамана.
 
 
 
Но зато, если есть на Руси хоть один,
 
      Кто с корыстью житейской не знался,
 
Кто неправдой не жил, бедняка не давил,
 
Кто свободу, как мать дорогую, любил
 
      И во имя ее подвизался, —
 
 
 
Пусть тот смело идет, на утес тот взойдет
 
      И к нему чутким ухом приляжет,
 
И утес-великан всё, что думал Степан,
 
      Всё тому смельчаку перескажет.
 
 
1864(?)
 
  
ЛЕОНИД ТРЕФОЛЕВ
 
 (1839–1905) 
   
511. Ямщик [517]
 
 
 
Мы пьем, веселимся, а ты, нелюдим,
 
      Сидишь, как невольник, в затворе.
 
И чаркой и трубкой тебя наградим,
 
      Когда нам поведаешь горе.
 
 
 
Не тешит тебя колокольчик подчас,
 
      И девки не тешат. В печали
 
Два года живешь ты, приятель, у нас, —
 
      Веселым тебя не встречали.
 
 
 
«Мне горько и так, и без чарки вина,
 
      Немило на свете, немило!
 
Но дайте мне чарку; поможет она
 
      Сказать, что меня истомило.
 
 
 
Когда я на почте служил ямщиком,
 
      Был молод, водилась силенка.
 
И был я с трудом подневольным знаком,
 
      Замучила страшная гонка.
 
 
 
Скакал я и ночью, скакал я и днем;
 
      На водку давали мне баря,
 
Рублевик получим и лихо кутнем,
 
      И мчимся по всем приударя.
 
 
 
Друзей было много. Смотритель не злой;
 
      Мы с ним побраталися даже.
 
А лошади! Свистну — помчатся стрелой…
 
      Держися седок в экипаже!
 
 
 
Эх, славно я ездил! Случалось, грехом,
 
      Лошадок порядком измучишь;
 
Зато, как невесту везешь с женихом,
 
      Червонец наверно подучишь,
 
 
 
В соседнем селе полюбил я одну
 
      Девицу. Любил не на шутку;
 
Куда ни поеду, а к ней заверну,
 
      Чтоб вместе пробыть хоть минутку.
 
 
 
Раз ночью смотритель дает мне приказ;
 
      „Живей отвези эстафету!“
 
Тогда непогода стояла у нас,
 
      На небе ни звездочки нету.
 
 
 
Смотрителя тихо, сквозь зубы, браня
 
      И злую ямщицкую долю,
 
Схватил я пакет и, вскочив на коня,
 
      Помчался по снежному полю.
 
 
 
Я еду, а ветер свистит в темноте,
 
      Мороз подирает по коже.
 
Две версты мелькнули, на третьей версте…
 
      На третьей… О господи боже!
 
 
 
Средь посвистов бури услышал я стон,
 
      И кто-то о помощи просит.
 
И снежными хлопьями с разных сторон
 
      Кого-то в сугробах заносит.
 
 
 
Коня понукаю, чтоб ехать спасти;
 
      Но, вспомнив смотрителя, трушу,
 
Мне кто-то шепнул: на обратном пути
 
      Спасешь христианскую душу.
 
 
 
Мне сделалось страшно. Едва я дышал,
 
      Дрожали от ужаса руки.
 
Я в рог затрубил, чтобы он заглушал
 
      Предсмертные слабые звуки.
 
 
 
И вот на рассвете я еду назад.
 
      По-прежнему страшно мне стало,
 
И как колокольчик разбитый, не в лад,
 
      В груди сердце робко стучало.
 
 
 
Мой конь испугался пред третьей верстой
 
      И гриву вскосматил сердито:
 
Там тело лежало, холстиной простой
 
      Да снежным покровом покрыто.
 
 
 
Я снег отряхнул — и невесты моей
 
      Увидел потухшие очи…
 
Давайте вина мне, давайте скорей.
 
      Рассказывать дальше — нет мочи!»
 
 
<1868>