Полное собрание стихотворений в одном томе

* * *
 
 
Весна, весна, пора любви,
 
Как тяжко мне твое явленье,
 
Какое томное волненье
 
В моей душе, в моей крови…
 
Как чуждо сердцу наслажденье…
 
Всё, что ликует и блестит,
 
[Наводит] скуку и томленье.
 
 
 
—
 
 
 
Отдайте мне метель и вьюгу
 
И зимний долгой мрак ночей.
 
 
  
<Кипренскому.>
 
 
 
Любимец моды легкокрылой,
 
Хоть не британец, не француз,
 
Ты вновь создал, волшебник милый,
 
Меня, питомца чистых Муз, —
 
И я смеюся над могилой,
 
Ушед на век от смертных уз.
 
 
 
Себя как в зеркале я вижу,
 
Но это зеркало мне льстит.
 
Оно гласит, что не унижу
 
Пристрастья важных Аонид.
 
Так Риму, Дрездену, Парижу
 
Известен впредь мой будет вид.
 
 
  
Акафист Екатерине Николаевне Карамзиной
 
 
 
Земли достигнув наконец,
 
От бурь спасенный провиденьем.
 
Святой владычице пловец
 
Свой дар несет с благоговеньем.
 
Так посвящаю с умиленьем
 
Простой, увядший мой венец
 
Тебе, высокое светило
 
В эфирной тишине небес,
 
Тебе, сияющей так мило
 
Для наших набожных очес.
 
 
  
Поэт
 
 
 
Пока не требует поэта
 
К священной жертве Аполлон,
 
В заботах суетного света
 
Он малодушно погружен;
 
Молчит его святая лира;
 
Душа вкушает хладный сон,
 
И меж детей ничтожных мира,
 
Быть может, всех ничтожней он.
 
 
 
Но лишь божественный глагол
 
До слуха чуткого коснется,
 
Душа поэта встрепенется,
 
Как пробудившийся орел.
 
Тоскует он в забавах мира,
 
Людской чуждается молвы,
 
К ногам народного кумира
 
Не клонит гордой головы;
 
Бежит он, дикой и суровый,
 
И звуков и смятенья полн,
 
На берега пустынных волн,
 
В широкошумные дубровы…
 
 
* * *
 
 
Близ мест, где царствует Венеция златая,
 
Один, ночной гребец, гондолой управляя,
 
При свете Веспера по взморию плывет,
 
Ринальда, Годфреда, Эрминию поет.
 
Он любит песнь свою, поет он для забавы,
 
Без дальных умыслов; не ведает ни славы,
 
Ни страха, ни надежд, и тихой музы полн,
 
Умеет услаждать свой путь над бездной волн.
 
На море жизненном, где бури так жестоко
 
Преследуют во мгле мой парус одинокой,
 
Как он, без отзыва утешно я пою
 
И тайные стихи обдумывать люблю.
 
 
  
Из Alfieri. [47]
 
 
 
Сомненье, страх, порочную надежду
 
Уже в груди не в силах я хранить;
 
Неверная супруга я Филиппу
 
И сына я его любить дерзаю!..
 
Но как же зреть его и не любить?
 
Нрав пылкий, добрый, гордый, благородный,
 
Высокий ум, с наружностью прекрасной
 
Прекрасная душа… Зачем природа
 
И небеса таким тебя создали?
 
Что говорю? Ах! так ли я успею
 
Из глубины сердечной милый образ
 
Искоренить? – О, если пламень мой
 
Подозревать он станет! Перед ним
 
Всегда печальна я; но избегаю
 
Я встречи с ним. Он знает, что веселье
 
В Испании запрещено. Кто может
 
В душе моей читать? Ах, и самой
 
Не можно мне. И он, как и другие,
 
Обманется – и станет, как других,
 
Он убегать меня… Увы, мне, бедной!..
 
Другого нет мне в горе утешенья,
 
Окроме слез, и слезы – преступленье.
 
Иду к себе: там буду на свободе…
 
Что вижу? Карл! – Уйдем, мне изменить
 
И речь, и взор – всё может: ах, уйдем.
 
 
  
Послание Дельвигу
 
 
 
Прими сей череп, Дельвиг, он
 
Принадлежит тебе по праву.
 
Тебе поведаю, барон,
 
Его готическую славу.
 
 
 
Почтенный череп сей не раз
 
Парами Вакха нагревался:
 
Литовский меч в недобрый час
 
По нем со звоном ударялся;
 
Сквозь эту кость не проходил
 
Луч животворный Аполлона;
 
Ну словом, череп сей хранил
 
Тяжеловесный мозг барона,
 
Барона Дельвига. Барон
 
Конечно был охотник славный,
 
Наездник, чаши друг исправный,
 
Гроза вассалов и их жен.
 
Мой друг, таков был век суровый,
 
И предок твой крепкоголовый
 
Смутился б рыцарской душой,
 
Когда б тебя перед собой
 
Увидел без одежды бранной,
 
С главою, миртами венчанной,
 
В очках и с лирой золотой.
 
 
 
Покойником в церковной книге
 
Уж был давно записан он,
 
И с предками своими в Риге
 
Вкушал непробудимый сон.
 
Барон в обители печальной
 
Доволен впрочем был судьбой,
 
Пастора лестью погребальной,
 
Гербом гробницы феодальной
 
И эпитафией плохой.
 
Но в наши беспокойны годы
 
Покойникам покоя нет.
 
Косматый баловень природы,
 
И математик, и поэт,
 
Буян задумчивый и важный,
 
Хирург, юрист, физиолог,
 
Идеолог и филолог,
 
Короче вам – студент присяжный,
 
С витою трубкою в зубах,
 
В плаще, с дубиной и в усах
 
Явился в Риге. Там спесиво
 
В трактирах стал он пенить пиво,
 
В дыму табачных облаков;
 
Бродить над берегами моря,
 
Мечтать об Лотхен, или с горя
 
Стихи писать, да бить жидов.
 
Студент под лестницей трактира
 
В каморке темной жил один;
 
Там, в виде зеркал и картин,
 
Короткий плащ, картуз, рапира
 
Висели на стене рядком.
 
Полуизмаранный альбом,
 
Творенье Фихте и Платона
 
Да два восточных лексикона
 
Под паутиною в углу
 
Лежали грудой на полу, —
 
Предмет занятий разнородных
 
Ученого да крыс голодных.
 
Мы знаем: роскоши пустой
 
Почтенный мыслитель не ищет;
 
Смеясь над глупой суетой,
 
В чулане он беспечно свищет.
 
Умеренность, вещал мудрец,
 
Сердец высоких отпечаток.
 
Студент однако ж наконец
 
Заметил важный недостаток
 
В своем быту: ему предмет
 
Необходимый был… скелет,
 
Предмет, философам любезный,
 
Предмет приятный и полезный
 
Для глаз и сердца, слова нет;
 
Но где достанет он скелет?
 
Вот он однажды в воскресенье
 
Сошелся с кистером градским
 
И, тотчас взяв в соображенье
 
Его характер и служенье,
 
Решился подружиться с ним.
 
За кружкой пива мой мечтатель
 
Открылся кистеру душой
 
И говорит: "Не льзя ль, приятель,
 
Тебе досужною порой
 
Свести меня в подвал могильный.
 
Костями праздными обильный,
 
И между тем один скелет
 
Помочь мне вынести на свет?
 
Клянусь тебе айдесским богом:
 
Он будет дружбы мне залогом
 
И до моих последних дней
 
Красой обители моей".
 
Смутился кистер изумленный.
 
"Что за желанье? что за страсть?
 
Итти в подвал уединенный,
 
Встревожить мертвых сонм почтенный
 
И одного из них украсть!
 
И кто же?… Он, гробов хранитель!
 
Что скажут мертвые потом?"
 
Но пиво, страха усыпитель
 
И гневной совести смиритель,
 
Сомненья разрешило в нем.
 
Ну, так и быть! Дает он слово,
 
Что к ночи будет всё готово,
 
И другу назначает час.
 
Они расстались.
 
День угас;
 
Настала ночь. Плащом покрытый,
 
Стоит герой наш знаменитый
 
У галлереи гробовой,
 
И с ним преступный кистер мой,
 
Держа в руке фонарь разбитый,
 
Готов на подвиг роковой.
 
И вот визжит замок заржавый,
 
Визжит предательская дверь —
 
И сходят витязи теперь
 
Во мрак подвала величавый;
 
Сияньем тощим фонаря
 
Глухие своды озаря,
 
Идут – и эхо гробовое,
 
Смущенное в своем покое,
 
Протяжно вторит звук шагов.
 
Пред ними длинный ряд гробов;
 
Везде щиты, гербы, короны;
 
В тщеславном тлении кругом
 
Почиют непробудным сном
 
Высокородные бароны…