Полное собрание стихотворений в одном томе

  
Мирская власть
 
 
 
Когда великое свершалось торжество,
 
И в муках на кресте кончалось божество,
 
Тогда по сторонам животворяща древа
 
Мария-грешница и пресвятая дева,
 
Стояли две жены,
 
В неизмеримую печаль погружены.
 
Но у подножия теперь креста честнаго,
 
Как будто у крыльца правителя градскаго,
 
Мы зрим – поставлено на место жен святых
 
В ружье и кивере два грозных часовых.
 
К чему, скажите мне, хранительная стража? —
 
Или распятие казенная поклажа,
 
И вы боитеся воров или мышей? —
 
Иль мните важности придать царю царей?
 
Иль покровительством спасаете могучим
 
Владыку, тернием венчанного колючим,
 
Христа, предавшего послушно плоть свою
 
Бичам мучителей, гвоздям и копию?
 
Иль опасаетесь, чтоб чернь не оскорбила
 
Того, чья казнь весь род Адамов искупила,
 
И, чтоб не потеснить гуляющих господ,
 
Пускать не велено сюда простой народ?
 
 
  
<Подражание Италиянскому.>
 
 
 
Как с древа сорвался предатель ученик,
 
Диявол прилетел, к лицу его приник,
 
Дхнул жизнь в него, взвился с своей добычей смрадной
 
И бросил труп живой в гортань геенны гладной…
 
Там бесы, радуясь и плеща, на рога
 
Прияли с хохотом всемирного врага
 
И шумно понесли к проклятому владыке,
 
И сатана, привстав, с веселием на лике
 
Лобзанием своим насквозь прожег уста,
 
В предательскую ночь лобзавшие Христа.
 
 
* * *
 
 
Напрасно я бегу к сионским высотам,
 
Грех алчный гонится за мною по пятам…
 
Так <?>, ноздри пыльные уткнув в песок сыпучий,
 
Голодный лев следит оленя бег пахучий.
 
 
  
(Из Пиндемонти.)
 
 
 
Не дорого ценю я громкие права,
 
От коих не одна кружится голова.
 
Я не ропщу о том, что отказали боги
 
Мне в сладкой участи оспоривать налоги,
 
Или мешать царям друг с другом воевать;
 
И мало горя мне, свободно ли печать
 
Морочит олухов, иль чуткая цензура
 
В журнальных замыслах стесняет балагура.
 
Всё это, видите ль, слова, слова, слова. [88]
 
 
 
Иные, лучшие мне дороги права;
 
Иная, лучшая потребна мне свобода:
 
Зависить от властей, зависить от народа —
 
Не всё ли нам равно? Бог с ними.
 
Никому
 
Отчета не давать, себе лишь самому
 
Служить и угождать; для власти, для ливреи
 
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;
 
По прихоти своей скитаться здесь и там,
 
Дивясь божественным природы красотам,
 
И пред созданьями искусств и вдохновенья
 
Трепеща радостно в восторгах умиленья.
 
– Вот счастье! вот права…
 
 
* * *
 
 
Отцы пустынники и жены непорочны,
 
Чтоб сердцем возлетать во области заочны,
 
Чтоб укреплять его средь дольних бурь и битв,
 
Сложили множество божественных молитв;
 
Но ни одна из них меня не умиляет,
 
Как та, которую священник повторяет
 
Во дни печальные Великого поста;
 
Всех чаще мне она приходит на уста
 
И падшего крепит неведомою силой:
 
Владыко дней моих! дух праздности унылой,
 
Любоначалия, змеи сокрытой сей,
 
И празднословия не дай душе моей.
 
 
 
Но дай мне зреть мои, о боже, прегрешенья,
 
Да брат мой от меня не примет осужденья,
 
И дух смирения, терпения, любви
 
И целомудрия мне в сердце оживи.
 
 
* * *
 
 
Когда за городом, задумчив, я брожу
 
И на публичное кладбище захожу,
 
Решетки, столбики, нарядные гробницы,
 
Под коими гниют все мертвецы столицы,
 
В болоте кое-как стесненные рядком,
 
Как гости жадные за нищенским столом,
 
Купцов, чиновников усопших мавзолеи,
 
Дешевого резца нелепые затеи,
 
Над ними надписи и в прозе и в стихах
 
О добродетелях, о службе и чинах;
 
По старом рогаче вдовицы плач амурный,
 
Ворами со столбов отвинченные урны,
 
Могилы склизкие, которы также тут
 
Зеваючи жильцов к себе на утро ждут, —
 
Такие смутные мне мысли всё наводит,
 
Что злое на меня уныние находит.
 
Хоть плюнуть да бежать…
 
Но как же любо мне
 
Осеннею порой, в вечерней тишине,
 
В деревне посещать кладбище родовое,
 
Где дремлют мертвые в торжественном покое.
 
Там неукрашенным могилам есть простор;
 
К ним ночью темною не лезет бледный вор;
 
Близ камней вековых, покрытых желтым мохом.
 
Проходит селянин с молитвой и со вздохом;
 
На место праздных урн и мелких пирамид,
 
Безносых гениев, растрепанных харит
 
Стоит широко дуб над важными гробами,
 
Колеблясь и шумя…
 
 
* * *
  
«Я памятник себе воздвиг нерукотворный…»
 
 
Exegi monumentum. [89]
 
 
 
Я памятник себе воздвиг нерукотворный,
 
К нему не заростет народная тропа,
 
Вознесся выше он главою непокорной
 
Александрийского столпа.
 
 
 
Нет, весь я не умру – душа в заветной лире
 
Мой прах переживет и тленья убежит —
 
И славен буду я, доколь в подлунном мире
 
Жив будет хоть один пиит.
 
 
 
Слух обо мне пройдет по всей Руси великой,
 
И назовет меня всяк сущий в ней язык,
 
И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой
 
Тунгуз, и друг степей калмык.
 
 
 
И долго буду тем любезен я народу,
 
Что чувства добрые я лирой пробуждая,
 
Что в мой жестокой век восславил я Свободу
 
И милость к падшим призывал.
 
 
 
Веленью божию, о муза, будь послушна,
 
Обиды не страшась, не требуя венца,
 
Хвалу и клевету приемли равнодушно,
 
И не оспоривай глупца.