Евгений Онегин. Драматические произведения. Романы. Повести

XXXVIII. XXXIX.
 
 
А может быть и то: поэта
 
Обыкновенный ждал удел.
 
Прошли бы юношества лета:
 
В нем пыл души бы охладел.
 
Во многом он бы изменился,
 
Расстался б с музами, женился,
 
В деревне счастлив и рогат
 
Носил бы стеганый халат;
 
Узнал бы жизнь на самом деле,
 
Подагру б в сорок лет имел,
 
Пил, ел, скучал, толстел, хирел,
 
И наконец в своей постеле
 
Скончался б посреди детей,
 
Плаксивых баб и лекарей.
 
 
XL.
 
 
Но что бы ни было, читатель,
 
Увы, любовник молодой,
 
Поэт, задумчивый мечтатель,
 
Убит приятельской рукой!
 
Есть место: влево от селенья
 
Где жил питомец вдохновенья,
 
Две сосны корнями срослись;
 
Под ними струйки извились
 
Ручья соседственной долины.
 
Там пахарь любит отдыхать,
 
И жницы в волны погружать
 
Приходят звонкие кувшины;
 
Там у ручья в тени густой
 
Поставлен памятник простой.
 
 
XLI.
 
 
Под ним (как начинает капать
 
Весенний дождь на злак полей)
 
Пастух, плетя свой пестрый лапоть,
 
Поет про волжских рыбарей;
 
И горожанка молодая,
 
В деревне лето провождая,
 
Когда стремглав верхом она
 
Несется по полям одна,
 
Коня пред ним остановляет,
 
Ремянный повод натянув,
 
И, флер от шляпы отвернув,
 
Глазами беглыми читает
 
Простую надпись – и слеза
 
Туманит нежные глаза.
 
 
XLII.
 
 
И шагом едет в чистом поле,
 
В мечтанья погрузясь, она;
 
Душа в ней долго поневоле
 
Судьбою Ленского полна;
 
И мыслит: "что-то с Ольгой стало?
 
В ней сердце долго ли страдало,
 
Иль скоро слез прошла пора?
 
И где теперь ее сестра?
 
И где ж беглец людей и света,
 
Красавиц модных модный враг,
 
Где этот пасмурный чудак,
 
Убийца юного поэта?"
 
Со временем отчет я вам
 
Подробно обо всем отдам,
 
 
XLIII.
 
 
Но не теперь. Хоть я сердечно
 
Люблю героя моего,
 
Хоть возвращусь к нему конечно,
 
Но мне теперь не до него.
 
Лета к суровой прозе клонят,
 
Лета шалунью рифму гонят,
 
И я – со вздохом признаюсь -
 
За ней ленивей волочусь.
 
Перу старинной нет охоты
 
Марать летучие листы;
 
Другие, хладные мечты,
 
Другие, строгие заботы
 
И в шуме света, и в тиши
 
Тревожат сон моей души.
 
 
XLIV.
 
 
Познал я глас иных желаний,
 
Познал я новую печаль;
 
Для первых нет мне упований,
 
А старой мне печали жаль.
 
Мечты, мечты! где ваша сладость?
 
Где, вечная к ней рифма, младость?
 
Ужель и вправду наконец
 
Увял, увял ее венец?
 
Ужель и впрямь и в самом деле
 
Без элегических затей
 
Весна моих промчалась дней
 
(Что я шутя твердил доселе)?
 
И ей ужель возврата нет?
 
Ужель мне скоро тридцать лет?
 
 
XLV.
 
 
Так, полдень мой настал, и нужно
 
Мне в том сознаться, вижу я.
 
Но так и быть: простимся дружно,
 
О юность легкая моя!
 
Благодарю за наслажденья,
 
За грусть, за милые мученья,
 
За шум, за бури, за пиры,
 
За все, за все твои дары;
 
Благодарю тебя. Тобою,
 
Среди тревог и в тишине,
 
Я насладился... и вполне;
 
Довольно! С ясною душою
 
Пускаюсь ныне в новый путь
 
От жизни прошлой отдохнуть.
 
 
XLVI.
 
 
Дай оглянусь. Простите ж, сени,
 
Где дни мои текли в глуши,
 
Исполнены страстей и лени
 
И снов задумчивой души.
 
А ты, младое вдохновенье,
 
Волнуй мое воображенье,
 
Дремоту сердца оживляй,
 
В мой угол чаще прилетай,
 
Не дай остыть душе поэта,
 
Ожесточиться, очерстветь
 
И наконец окаменеть
 
В мертвящем упоенье света,
 
В сем омуте, где с вами я
 
Купаюсь, милые друзья  [40]!
 
 
  
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
 
 
Москва, России дочь любима,
 
Где равную тебе сыскать?
 
Дмитриев.
 
 
Как не любить родной Москвы?
 
Баратынский.
 
 
Гоненье на Москву! что значит видеть свет!
 
Где ж лучше?
 
Где нас нет.
 
Грибоедов.
 
I.
 
 
Гонимы вешними лучами,
 
С окрестных гор уже снега
 
Сбежали мутными ручьями
 
На потопленные луга.
 
Улыбкой ясною природа
 
Сквозь сон встречает утро года;
 
Синея блещут небеса.
 
Еще прозрачные, леса
 
Как будто пухом зеленеют.
 
Пчела за данью полевой
 
Летит из кельи восковой.
 
Долины сохнут и пестреют;
 
Стада шумят, и соловей
 
Уж пел в безмолвии ночей.
 
 
II.
 
 
Как грустно мне твое явленье,
 
Весна, весна! пора любви!
 
Какое томное волненье
 
В моей душе, в моей крови!
 
С каким тяжелым умиленьем
 
Я наслаждаюсь дуновеньем
 
В лицо мне веющей весны
 
На лоне сельской тишины!
 
Или мне чуждо наслажденье,
 
И всё, что радует, живит,
 
Всё, что ликует и блестит,
 
Наводит скуку и томленье
 
На душу мертвую давно,
 
И всё ей кажется темно?