Евгений Онегин. Драматические произведения. Романы. Повести

XXVIII.
 
 
И вот из ближнего посада
 
Созревших барышень кумир,
 
Уездных матушек отрада,
 
Приехал ротный командир;
 
Вошел... Ах, новость, да какая!
 
Музыка будет полковая!
 
Полковник сам ее послал.
 
Какая радость: будет бал!
 
Девчонки прыгают заране  [36];
 
Но кушать подали. Четой
 
Идут за стол рука с рукой.
 
Теснятся барышни к Татьяне;
 
Мужчины против; и, крестясь,
 
Толпа жужжит, за стол садясь.
 
 
XXIX.
 
 
На миг умолкли разговоры;
 
Уста жуют. Со всех сторон
 
Гремят тарелки и приборы
 
Да рюмок раздается звон.
 
Но вскоре гости понемногу
 
Подъемлют общую тревогу.
 
Никто не слушает, кричат,
 
Смеются, спорят и пищат.
 
Вдруг двери настежь. Ленской входит,
 
И с ним Онегин. "Ах, творец! -
 
Кричит хозяйка: – Наконец!"
 
Теснятся гости, всяк отводит
 
Приборы, стулья поскорей;
 
Зовут, сажают двух друзей.
 
 
XXX.
 
 
Сажают прямо против Тани,
 
И, утренней луны бледней
 
И трепетней гонимой лани,
 
Она темнеющих очей
 
Не подымает: пышет бурно
 
В ней страстный жар; ей душно, дурно;
 
Она приветствий двух друзей
 
Не слышит, слезы из очей
 
Хотят уж капать; уж готова
 
Бедняжка в обморок упасть;
 
Но воля и рассудка власть
 
Превозмогли. Она два слова
 
Сквозь зубы молвила тишком
 
И усидела за столом.
 
 
XXXI.
 
 
Траги-нервических явлений,
 
Девичьих обмороков, слез
 
Давно терпеть не мог Евгений:
 
Довольно их он перенес.
 
Чудак, попав на пир огромный,
 
Уж был сердит. Но, девы томной
 
Заметя трепетный порыв,
 
С досады взоры опустив,
 
Надулся он и, негодуя,
 
Поклялся Ленского взбесить
 
И уж порядком отомстить.
 
Теперь, заране торжествуя,
 
Он стал чертить в душе своей
 
Каррикатуры всех гостей.
 
 
XXXII.
 
 
Конечно, не один Евгений
 
Смятенье Тани видеть мог;
 
Но целью взоров и суждений
 
В то время жирный был пирог
 
(К несчастию, пересоленный)
 
Да вот в бутылке засмоленной,
 
Между жарким и блан-манже,
 
Цимлянское несут уже;
 
За ним строй рюмок узких, длинных,
 
Подобно талии твоей,
 
Зизи, кристалл души моей,
 
Предмет стихов моих невинных,
 
Любви приманчивый фиял,
 
Ты, от кого я пьян бывал!
 
 
XXXIII.
 
 
Освободясь от пробки влажной,
 
Бутылка хлопнула; вино
 
Шипит; и вот с осанкой важной,
 
Куплетом мучимый давно,
 
Трике встает; пред ним собранье
 
Хранит глубокое молчанье.
 
Татьяна чуть жива; Трике,
 
К ней обратясь с листком в руке,
 
Запел, фальшивя. Плески, клики
 
Его приветствуют. Она
 
Певцу присесть принуждена;
 
Поэт же скромный, хоть великий,
 
Ее здоровье первый пьет
 
И ей куплет передает.
 
 
XXXIV.
 
 
Пошли приветы, поздравленья;
 
Татьяна всех благодарит.
 
Когда же дело до Евгенья
 
Дошло, то девы томный вид,
 
Ее смущение, усталость
 
В его душе родили жалость:
 
Он молча поклонился ей,
 
Но как-то взор его очей
 
Был чудно нежен. Оттого ли,
 
Что он и вправду тронут был,
 
Иль он, кокетствуя, шалил,
 
Невольно ль иль из доброй воли,
 
Но взор сей нежность изъявил:
 
Он сердце Тани оживил.
 
 
XXXV.
 
 
Гремят отдвинутые стулья;
 
Толпа в гостиную валит:
 
Так пчел из лакомого улья
 
На ниву шумный рой летит.
 
Довольный праздничным обедом
 
Сосед сопит перед соседом;
 
Подсели дамы к камельку;
 
Девицы шепчут в уголку;
 
Столы зеленые раскрыты:
 
Зовут задорных игроков
 
Бостон и ломбер стариков,
 
И вист, доныне знаменитый,
 
Однообразная семья,
 
Все жадной скуки сыновья.
 
 
XXXVI.
 
 
Уж восемь робертов сыграли
 
Герои виста; восемь раз
 
Они места переменяли;
 
И чай несут. Люблю я час
 
Определять обедом, чаем
 
И ужином. Мы время знаем
 
В деревне без больших сует:
 
Желудок – верный наш брегет;
 
И к стате я замечу в скобках,
 
Что речь веду в моих строфах
 
Я столь же часто о пирах,
 
О разных кушаньях и пробках,
 
Как ты, божественный Омир,
 
Ты, тридцати веков кумир!
 
 
XXXVII. XXXVIII. XXXIX.
 
 
Но чай несут: девицы чинно
 
Едва за блюдечки взялись,
 
Вдруг из-за двери в зале длинной
 
Фагот и флейта раздались.
 
Обрадован музыки громом,
 
Оставя чашку чаю с ромом,
 
Парис окружных городков,
 
Подходит к Ольге Петушков,
 
К Татьяне Ленский; Харликову,
 
Невесту переспелых лет,
 
Берет тамбовский мой поэт,
 
Умчал Буянов Пустякову,
 
И в залу высыпали все,
 
И бал блестит во всей красе.