Евгений Онегин. Драматические произведения. Романы. Повести

XVIII.
 
 
– И, полно, Таня! В эти лета
 
Мы не слыхали про любовь;
 
А то бы согнала со света
 
Меня покойница свекровь. -
 
«Да как же ты венчалась, няня?»
 
– Так, видно, бог велел. Мой Ваня
 
Моложе был меня, мой свет,
 
А было мне тринадцать лет.
 
Недели две ходила сваха
 
К моей родне, и наконец
 
Благословил меня отец.
 
Я горько плакала со страха,
 
Мне с плачем косу расплели,
 
Да с пеньем в церковь повели.
 
 
XIX.
 
 
И вот ввели в семью чужую...
 
Да ты не слушаешь меня... -
 
"Ах, няня, няня, я тоскую,
 
Мне тошно, милая моя:
 
Я плакать, я рыдать готова!.."
 
– Дитя мое, ты нездорова;
 
Господь помилуй и спаси!
 
Чего ты хочешь, попроси...
 
Дай окроплю святой водою,
 
Ты вся горишь... – "Я не больна:
 
Я... знаешь, няня... влюблена"
 
– Дитя мое, господь с тобою! -
 
И няня девушку с мольбой
 
Крестила дряхлою рукой.
 
 
XX.
 
 
«Я влюблена», – шептала снова
 
Старушке с горестью она.
 
– Сердечный друг, ты нездорова. -
 
«Оставь меня: я влюблена».
 
И между тем луна сияла
 
И томным светом озаряла
 
Татьяны бледные красы,
 
И распущенные власы,
 
И капли слез, и на скамейке
 
Пред героиней молодой,
 
С платком на голове седой,
 
Старушку в длинной телогрейке
 
И все дремало в тишине
 
При вдохновительной луне.
 
 
XXI.
 
 
И сердцем далеко носилась
 
Татьяна, смотря на луну...
 
Вдруг мысль в уме ее родилась...
 
"Поди, оставь меня одну.
 
Дай, няня, мне перо, бумагу,
 
Да стол подвинь; я скоро лягу;
 
Прости". И вот она одна.
 
Всё тихо. Светит ей луна.
 
Облокотясь, Татьяна пишет.
 
И всё Евгений на уме,
 
И в необдуманном письме
 
Любовь невинной девы дышет.
 
Письмо готово, сложено...
 
Татьяна! для кого ж оно?
 
 
XXII.
 
 
Я знал красавиц недоступных,
 
Холодных, чистых, как зима,
 
Неумолимых, неподкупных,
 
Непостижимых для ума;
 
Дивился я их спеси модной,
 
Их добродетели природной,
 
И, признаюсь, от них бежал,
 
И, мнится, с ужасом читал
 
Над их бровями надпись ада:
 
Оставь надежду навсегда   [20].
 
Внушать любовь для них беда,
 
Пугать людей для них отрада.
 
Быть может, на брегах Невы
 
Подобных дам видали вы.
 
 
XXIII.
 
 
Среди поклонников послушных
 
Других причудниц я видал,
 
Самолюбиво равнодушных
 
Для вздохов страстных и похвал.
 
И что ж нашел я с изумленьем?
 
Они, суровым поведеньем
 
Пугая робкую любовь,
 
Ее привлечь умели вновь,
 
По крайней мере, сожаленьем,
 
По крайней мере, звук речей
 
Казался иногда нежней,
 
И с легковерным ослепленьем
 
Опять любовник молодой
 
Бежал за милой суетой.
 
 
XXIV.
 
 
За что ж виновнее Татьяна?
 
За то ль, что в милой простоте
 
Она не ведает обмана
 
И верит избранной мечте?
 
За то ль, что любит без искусства,
 
Послушная влеченью чувства,
 
Что так доверчива она,
 
Что от небес одарена
 
Воображением мятежным,
 
Умом и волею живой,
 
И своенравной головой,
 
И сердцем пламенным и нежным?
 
Ужели не простите ей
 
Вы легкомыслия страстей?
 
 
XXV.
 
 
Кокетка судит хладнокровно,
 
Татьяна любит не шутя
 
И предается безусловно
 
Любви, как милое дитя.
 
Не говорит она: отложим -
 
Любви мы цену тем умножим,
 
Вернее в сети заведем;
 
Сперва тщеславие кольнем
 
Надеждой, там недоуменьем
 
Измучим сердце, а потом
 
Ревнивым оживим огнем;
 
А то, скучая наслажденьем,
 
Невольник хитрый из оков
 
Всечасно вырваться готов.
 
 
XXVI.
 
 
Еще предвижу затрудненья:
 
Родной земли спасая честь,
 
Я должен буду, без сомненья,
 
Письмо Татьяны перевесть.
 
Она по-русски плохо знала,
 
Журналов наших не читала,
 
И выражалася с трудом
 
На языке своем родном,
 
Итак, писала по-французски...
 
Что делать! повторяю вновь:
 
Доныне дамская любовь
 
Не изъяснялася по-русски,
 
Доныне гордый наш язык
 
К почтовой прозе не привык.
 
 
XXVII.
 
 
Я знаю: дам хотят заставить
 
Читать по-русски. Право, страх!
 
Могу ли их себе представить
 
С «Благонамеренным»  [21] в руках!
 
Я шлюсь на вас, мои поэты;
 
Не правда ль: милые предметы,
 
Которым, за свои грехи,
 
Писали втайне вы стихи,
 
Которым сердце посвящали,
 
Не все ли, русским языком
 
Владея слабо и с трудом,
 
Его так мило искажали,
 
И в их устах язык чужой
 
Не обратился ли в родной?