Плоть и кровь

— Слушаюсь, лейтенант! — У двери Пибоди обернулась. — Огромное вам спасибо за все, что вы для меня сделали.
— Не за что. Вы все это заслужили. Но учтите: если вы не справитесь, я вас вышвырну, — усмехнулась Ева. — Как котенка.
Ева никогда не любила давать показания в суде: там приходилось сталкиваться с адвокатами-пройдохами, такими, например, как С. Т. Фицхью. Это был проныра из проныр, скользкий тип, готовый защищать кого угодно, при условии, конечно, что клиент кредитоспособен. Он помогал наркодельцам, убийцам и бандитам ускользать из цепких лап закона и преуспел в этом настолько, что мог позволить себе дорогие костюмы и кожаные туфли ручной работы, к которым питал слабость.
В суде он смотрелся великолепно: стройный, поджарый, широкоплечий, без единой морщинки — недаром трижды в неделю он посещал «Адонис», лучший в городе мужской косметический салон. Кожа у него была смуглая, цвета молочного шоколада, и ему удивительно шли светлые шелковые костюмы, которым он и отдавал предпочтение. А еще Фицхью обладал завораживающим голосом, глубоким баритоном, почти как у оперного певца.
Он был обходителен с журналистами, дружил с боссами преступного мира, имел свой собственный самолет.
Ева не могла отказать себе в маленькой слабости — относиться к нему с презрением.
— Я бы хотел восстановить картину происшедшего, лейтенант. — Фицхью изящным жестом сплел пальцы. — И хотел бы узнать, что побудило вас напасть на моего подзащитного в его же офисе.
Прокурор возразил против формулировки, и Фицхью изящно перефразировал:
— Насколько мне известно, той ночью, о которой идет речь, вы, лейтенант Даллас, нанесли моему подзащитному физические увечья.
Он оглянулся на Сальватори, который по случаю заседания суда облачился в скромный черный костюм. По совету адвоката он в течение последних трех месяцев не пользовался услугами косметологов и визажистов. В волосах его поблескивала седина, лицо выглядело утомленным, вся фигура будто обвисла. Он производил впечатление старого беззащитного человека.
Ева подумала, что присяжные наверняка будут сравнивать несчастного старика и молодую и энергичную женщину-полицейского, причем сравнение будет не в ее пользу.
— Мистер Сальватори оказал сопротивление при аресте и сделал попытку поджечь помещение. Его необходимо было удержать от этого.
— Удержать? — Фицхью медленно прошел мимо секретаря, ведущего запись, мимо скамьи присяжных и, подойдя к Сальватори, положил руку ему на плечо. — И вы удерживали моего подзащитного таким образом, что у него оказалась сломана рука и выбиты зубы?
Ева бросила быстрый взгляд в сторону присяжных. Некоторые из них смотрели на подсудимого с явным состраданием.
— Совершенно верно. Мистер Сальватори отказался бросить нож, которым мне угрожал, и выключить ацетиленовую горелку, находившуюся у него в руке.
— Вы были вооружены, лейтенант?
— Да, была.
— У вас стандартное оружие, положенное офицеру нью-йоркской полиции?
— Да.
— Если, как вы утверждаете, мистер Сальватори и оказывал сопротивление, то почему же вы не применили оружие?
— Я промахнулась. В ту ночь мистер Сальватори был на редкость резв.
— Понятно. За десять лет службы в полиции сколько раз, лейтенант, вы были вынуждены применять оружие на поражение? То есть убивать?
— Трижды, — ответила Ева, стараясь не обращать внимания на холодок, пробежавший вдруг по спине.
— Трижды? — Фицхью выдержал паузу, давая присяжным время получше рассмотреть женщину, сидящую в кресле свидетеля. Женщину, которой приходилось убивать. — Не слишком ли это много? Не кажется ли вам, что три смертельных исхода говорят о вашей предрасположенности к злоупотреблению силой?
Прокурор выразил протест, заявив, что лейтенант Даллас предстала перед судом не в качестве обвиняемого, а в качестве свидетеля.
«Да нет, — подумала Ева, — полицейские — всегда обвиняемые».
— Мистер Сальватори был вооружен, — спокойно ответила она. — У меня был ордер на его арест по обвинению в жестоком убийстве трех человек. У этих троих были выколоты глаза и отрезаны языки, после чего они были сожжены. Мистер Сальватори предстал перед судом по обвинению в совершении этого преступления. Он отказался добровольно сдаться властям и швырнул в меня нож, из-за чего я и промахнулась, стреляя в него. После этого он кинулся на меня и, сбив с ног, повалил на пол. Насколько я помню, он сказал тогда: «А сейчас, сука полицейская, я тебя на кусочки порежу», и мы стали бороться врукопашную. Вот тогда-то я выбила ему зубы и сломала руку.
— И получили от этого удовлетворение, лейтенант?
— Нет, сэр, не от этого, — ответила она, глядя Фицхью прямо в глаза. — А от того, что осталась жива.
— Каков подонок! — буркнула Ева, садясь в машину.
— Ему не удастся вытащить Сальватори. — Пибоди уселась рядом и сразу включила вентилятор: в машине было невыносимо жарко. — Все улики против него. И вы не позволили себя сломить.
— Еще чего! — Ева решительно взъерошила волосы, и они нырнули прямо в гущу машин, заполонивших, как и всегда в послеобеденное время, все улицы. — Надо же, рискуешь собственной шкурой, делаешь все, чтобы изолировать таких типов, как этот Сальватори, от общества, а потом подонки вроде Фицхью зарабатывают миллионы, помогая им выбраться на свободу. Меня это порой просто бесит!
— Их выпускают — а мы их снова засаживаем за решетку.
Ева усмехнулась и взглянула на свою спутницу.
— Вы, Пибоди, оптимистка. Не знаю только, надолго ли вас хватит. Знаете что, давайте-ка прокатимся, — сказала она вдруг и свернула на боковую улицу. — После зала суда чертовски хочется проветриться.
— Лейтенант, а ведь я вам сегодня в суде была совершенно не нужна. Почему вы взяли меня с собой?
— Если вы решили получить значок детектива, Пибоди, то должны хорошо знать, на что идете. И бороться вам придется не только с ворами, наркоманами и убийцами, а еще и с братьями-адвокатами.
Увидев пробку, Ева нисколько не удивилась, спокойно включила мигалку и поехала по разделительной полосе, пока не нашла место для парковки.