Экспансия

– Дай посмотреть, что получается, – попросил Рост примирительно.
Художница послушно откачнулась от листа, Рост дошел до нее и заглянул через плечо.
На него смотрела хищная, выразительная голова, чем-то неуловимым схожая с человеческой, но больше смахивающая на голову выдры. Такой же низкий лоб, гладкая, очень мускулистая шея, врастающая в неширокие плечи, огромные миндалевидные глаза, способные подавлять волю каждого, кому это существо было врагом, жестковатые, как у настоящей выдры, усы, приподнятая губа, открывающая чудовищные зубы… Сбоку были нарисованы те же выдры, вернее, вырчохи, в разных позах. Некоторые держали оружие, некоторые с разворотом, как во время движения, демонстрировали свои комбинезоны, у пояса увешанные подсумками.
– Похоже? – спросила Баяпошка, но даже не дождалась подтверждения. – А ты в своей книжке написал, что они тебе очень напомнили людей.
– Тогда мне так казалось… Да, конечно, похоже. Очень. – Рост помялся. – Только, знаешь, я ведь тогда уже и забывать стал, какие люди бывают.
– Знаю, – кивнула Баяпошка. Неожиданно она хмыкнула. – Ты их толком и не видел, только запах запомнил. Я по запаху и рисовала.
Аглоры подошли уже совсем близко, Бастен откинул капюшон нузы. Его лицо показалось Ростику на редкость бледным, хотя и прекрасным, как всегда.
– Рост-люд, – заговорил он по-русски не слишком внятно, женщины-невидимки говорили чище, – тебе нужно мобилизоваться. К нам приближается гравилет. Конечно, по твою душу.
Рост перевел взгляд на Баяпошку.
– Ты не знаешь, зачем?.. – Она сделала очень задумчивое лицо. Пришлось добавить: – Зачем кому-то лететь сюда, да еще, как полагает Бастен, по мою душу?
– Знаю, – ответила аймихоша и мельком посмотрела на Бастена. Тот сразу же закрыл голову капюшоном и стал абсолютно невидимым. Это был знак того, что людям нужно поговорить наедине. Почему-то аглоров тут, в Храме, никто не стеснялся, видимо, трудно было их учитывать, особенно потому, что они могли быть всюду. Даже там, куда, по человеческим нормам и правилам хорошего тона, заходить все-таки не полагалось.
Жаль, что следы аглоров на этом твердом песке почти не видны, вдруг они уже пошагали к детям или вообще – в степь, высматривать непонятный антиграв.
– Рассказывай, – попросил Ростик.
Баяпошка убрала рисунок в папку на тесемочках, в каких в детстве Ростика ученики музыкальной школы носили свои ноты. И где она такую только выискала?.. Вздохнула, посмотрела на море.
– Видишь ли, возникла идея как-то тебя использовать. Жалко, что боец и организатор с твоим опытом болтается на окраине и занимается невесть чем.
– Я фермер, – сухо ответил Ростик, – кормлю семью. И это не окраина, тут мой дом. – Он все-таки не удержался: – Когда-то тут был и твой дом, поэтому… Больше уважения, Бая, просто – уважения.
– Семейство может прокормить и Винрадка, как кормила все те годы, пока ты отсутствовал. А фермер из тебя… Как из меня аглор, наверное.
С этим приходилось согласиться. В то время, как Рост пребывал в плену, Винрадка хозяйствовала в Храме и ждала его. Вот Баяпошка окунулась в жизнь Боловска, вторично вышла замуж, нарожала детей, стала художницей. А Винрадка… Да что там, и так все понятно.
– Еще раз, потому что тебе это не ясно, – продолжала Баяпош-хо. – Тебе казалось, что ты отсутствовал три года с небольшим. Так? На самом деле тут, в Боловске, прошло семь лет, причем почти месяц в месяц, и не спорь с этим.
Вот это у Роста в голове не укладывалось и, может быть, не могло уложиться. Он точно понимал, что не мог так здорово ошибаться. Время, когда он был запрограммирован в раба, составляло чуть более двух лет. Потом он год болтался в подручных Савафа, потом несколько месяцев готовился к побегу, который в итоге удался. Сюда можно прибавить еще несколько недель, в крайнем случае – пару месяцев, когда он побывал в плену у кваликов, а потом его обучал друг-Докай, и несколько дней, когда они летели сюда, на их континент, где находится Боловск. Если точнее, летели они чуть больше сорока часов… Откуда же семь лет?
Но все, с кем Рост разговаривал, утверждали в один голос – его не было семь лет. Ерунда какая-то.
– Потом ты почти год приходил в себя, потом писал свою книгу, – продолжала Баяпошка, – потом пробовал заниматься, как ты говоришь, фермерством, хотя даже у Гаврилки это могло бы получиться лучше. Но ведь с твоего возвращения прошло уже четыре года! И следовательно, по вашему продолженному исчислению сегодня началась осень тысяча девятьсот восемьдесят шестого, и ни днем меньше.
– Все-таки ты это к чему? – спросил Ростик, потому что аймихоша замолкла.
– Пора приниматься за дело. – Она вздохнула. – Так было решено начальством, и я тоже так считаю. Поэтому возникла маленькая интрига. Я как бы с тобой тут рисую картинки, а между тем… Разрабатываю твое сознание, чтобы ты снова мог… Служить. К чему, собственно, и предназначен.
– Значит, ты не для книги рисовала?
– Для книги, – Баяпошка даже слегка вскинулась, все-таки аймихо терпеть не могут лгать. – Это правда. Эти рисунки я использую на благо всех… Кому придется по твоей книге учиться, познавать, как устроено Полдневье за пределами нашего континента. Но вторая цель – вернуть тебя в строй.
– Я не согласен, – ответил Рост и повернулся, чтобы идти в Храм, хотя Баяпошка крикнула ему в спину:
– Ты стал каким-то деревянным! – Она подождала, пока он оглянется на нее. – Пойми, я не хотела такой роли, просто больше никого не было, чтобы… Привести тебя в чувства.
– Чувства тут ни при чем.
– Еще как при чем. – Она заторопилась, видимо, женская часть ее природы все-таки проявилась, не все же время ей быть художницей, нахальной и в высшей степени требовательной: – Да, когда ты пропал, я не стала ждать… Но я любила тебя и сейчас люблю, Рост. Ты не понимаешь, как это трудно было – оказаться без тебя. Вот я и…
– Я же сказал – чувства и даже наши поступки, продиктованные ими, тут ни при чем.
И вдруг с необычайной отчетливостью понял, что теперь вот случится у него такая полоса, когда все на свете будет диктоваться – или неявно зависеть, но все равно зависеть! – от всех и всяческих любовей, связей, браков, прежних увлечений… А это было неправильно, потому что слишком по-женски, с неистребимым девчоночьим отношением к миру через привязанности или, наоборот, неприязни. Слишком это затуманивало мир, в котором он привык существовать, но с этим теперь приходилось считаться. Может, пришел такой возраст, когда всяческие переживания настигают и мужчин?
Одно он знал точно. Раньше такого не было, все получалось само собой. И он бы с превеликим удовольствием обошелся без этого впредь.
Баяпошка смотрела на него исподлобья, словно формировала его мысли, как с ним это некогда происходило в плену, когда он был рабом. Или она все-таки угадывала его настроения, ведь женщины-аймихо склонны к эмпатии. Иногда даже слишком. Уж кому как не ему в этом разбираться, побывав мужем двух сестер из их племени?
Он пошел к Храму. Баяпошка почти в отчаянии поднялась, под ее ногами заскрипел песок.
– Ростик, если тебе будет лучше, я могу признать, что… Если бы знала, что ты жив, я бы…
Он отмахнулся от нее, как от докучливой мухи. Про себя подумал, все, больше никаких рисунков, какую бы ценность они, по словам аймихо, не представляли. Он с этим завязал. Как и с возможной службой Боловску в чине… Кстати, какой у него там чин имеется, кажется, дослужился до капитана. Невелика птица, смогут обойтись.
Но кто-то догонял его бегом, а потом взял за руку. Это была Роса, Росинка, Роска… Она заставила его остановиться, потому что запыхалась. Серьезно посмотрела в глаза, у нее были чудесные глаза, гриневской породы, серые и слегка настороженные. Сильные глаза.
Она вся была очень складненькая и быстрая… И расчесанные на прямой пробор волосы, и две косицы, спускающиеся чуть не до коленок, и тверденькая, в цыпках, ладонь.
– Пап, – сказала она, – только не злись ни на кого.