Жёлтые короли
7.
«Мне надо записать все шесть месяцев моих под следствием… но я не знаю, сколько мне дано времени, и спешу хоть как-то второпях, лежа, изогнутый в три погибели и почти не видя строки, записать главное — март. Весь ужас, все омерзенье, и как я сломался…»
Полгода, проведенные Гелием под следствием, четко разделялись на два неравных по времени периода: пять месяцев во внутренней тюрьме КГБ и — март, «проклятый месяц март», — как пишет Гелий, — когда он оказался в тюремной больнице…
Врачи из ведомства госбезопасности порекомендовали перевести заключенного из следственного изолятора в тюремную больницу исключительно своевременно. Гелий был госпитализирован 2 марта, а всего лишь три дня спустя у него отнялась правая нога…
Прошла неделя — и отнялась левая… Загадочная болезнь вторгшаяся в процесс вялотекущего следствия, прогрессировала стремительно: низ неподвижного, утратившего чувствительность тела передергивали судороги. Паралич поразил перистальтику, и теперь без помощи тюремных врачей заключенный не мог справить нужду…
Сквозь распирающую боль, сквозь жар и бред плыл он куда-то, отравленный продуктами жизнедеятельности собственного тела, которые организм перестал выбрасывать…
«Поставили клизму, перетащили меня санитар Шурик (интересная фигура) с одним сердобольным вертухаем на расшатанный стульчак над ведром; вода вышла, дуться не мог. И тогда, изгибаясь и балансируя, сам себе залез пальцем в зад и полчаса выдирал оттуда куски окаменевшего дерьма. Шурик смотрел с ужасом, вертухай убежал от грязи и вони. Потом Шурик поливал на руки, на бедра. Как я там отмылся — все воняло дерьмом… Когда меня перетаскивали со стульчака на койку, Шурик вдруг крикнул: „Э, ты сцишь!“. Пошла вдруг моча, которая сутки сидела там… Вертухай отскочил ругаясь. Упал я уже на койку, облил ее всю, как-то подвернули, в мокром спал…»
Когда он проснулся, у постели сидел следователь. Он гладил пальцы парализованного и говорил, что лечение в тюремных условиях — это не лечение. Что необходимо лечь в хорошую клинику. А еще нужней — забота ласковых, любящих рук… Что надо же, наконец, пожалеть и себя.
"— Все, все, Гелий Иванович, в ваших руках. Есть единственный вариант…
— Опять же — чистосердечное раскаяние?
— Да.
— Так сказать: под медицинской пыткой?
— Ну-ну-ну, что вы себе позволяете?!
— Называю вещи своими именами, следователь Слобоженюк. "
Помолчали. И капитан опять заговорил о том, что, может быть, еще не поздно и начальство согласится, а помилование сейчас, в ходе следствия, до суда, это совсем не то, что после суда, да и когда еще он будет — ведь нельзя же на суд в таком состоянии, и с жены, которая помогала (ведь помогала распространять клеветнические материалы!) — спадут обвинения; и детям никто никогда не вспомнит…
— Подумайте, Гелий Иванович, хорошо подумайте. Еще есть время, но его уже мало…
Какая-то вспышка озарила сознание Гелия, и он сказал:
— Вы все это знали с самого начала. Моя болезнь — ваш союзник.