Деньги

— Барри думает, что она уже да. Толстый Винс думает, что она уже да. Сесил думает, что она уже да. Врон думает, что она уже да. И я думаю, что она уже да.
— Что уже да? — спросил я.
— Уже спала с ним.
— С принцем Чарльзом?
— Ну да. Сам подумай. Наследник престола же, не хухры-мухры. Должен он знать, во что ввязывается, или нет?
Другой день, другой пивняк. Толстый Пол и «Шекспир».
С Толстым Полом мы как братья. Мы всегда резвились и буянили, дрались и боролись. И так лет до двадцати пяти. Потом это стало слишком болезненно. Потом он начал всегда брать верх. Я побаиваюсь Толстого Пола и стараюсь, когда он рядом, особо не напиваться. Он получает неплохие бабки за то, что дерется лучше, чем я. Я бы тоже, конечно, улучшил показатели, если б от этого зависело мое пропитание. В конце концов, говорю я себе, он профессионал, а для меня это всегда было не более чем хобби.
— Просто я завязала с сексом, — сказала Селина сегодня утром, допивая чай, который я заботливо принес ей.
— Ну и что? — спросил я.
— А повежливей нельзя? Напряги воображение. Это пройдет. Я завязала с сексом, и все.
«Ну и на хрена ты мне тогда сдалась?» — захотел сказать я. Но не сказал, удержался от искушения. Я заценил гордую драму ее лица, ямочки и створки горлышка, влажный блеск ручейков шевелюры, внушительные буфера, еще более округлившиеся, заголенное пузико, неожиданно крутые бедра, запах сна.
— И на хрена ты мне тогда сдалась?
— Ну ты совсем уже! — высказалась она.
Селинино счастье, что баб я больше не бью, завязал. Но если развяжу, она узнает об этом первая... Так что я сыграл отступление и провел скучное, но необходимое утро с моим художником-постановщиком и декоратором. Еще я позвал своего первого помощника, Микки Оббса. Эти лоботрясы сидят пока на предварительном гонораре. Филдинг завел для этого специальный счет. Потом я пригласил на ленч Кевина Скьюза и Деса Блакаддера. Они тоже на предварительном гонораре. Видели бы вы, как я их строю. Видел бы Мартин Эмис, как я и строю. Они думают, я Господь всемогущий. Их выдают деревянные улыбки, натужный смех, привычное спокойствие ненависти. Потом — в «Шекспир», повидаться с папашей, очередной раз попробовать разобраться с вечной проблемой отцов и детей.
— Где Барри? — спросил я.
— Тут, — ответил Толстый Пол. — На, держи ключи.
Отец сидел в забранном красным бархатом старом салуне и угрюмо экзаменовал стриптизерш. В общем, было с чего приуныть — таких доходяг еще поискать надо, все, как на подбор, за тридцать, многодетные затурканные домохозяйки в поисках дополнительного приработка. Некоторые даже привели с собой ребятишек, и те сидели у дальней стенки, нервно зевая. Мне они напомнили других детей — брикстонских, когда я навещал Алека. Картинка меня совсем не вдохновляла, и я развернул стул и тяжело уселся спиной к прожекторам.
— Джон, захвати стакан, — сказал Барри, покосившись на меня уклончивым взглядом должника. — Как тебя звать? Эмма, говоришь? Ну ладно, начинай.
— А что с Врон стряслось? — поинтересовался я.
— И не спрашивай. После «Денди» она как с цепи сорвалась. Теперь ей втемяшилось делать видеофильм. Сбрендила просто на этом видео. Стриптиз ее уже, понимаете ли, не устраивает. Ей теперь боди-арт подавай. Она не просто раздевается — физическую культуру демонстрирует. Устроила тут демонстрацию в прошлую среду — полная катастрофа. Спасибо, Эмма! Да-да, спасибо, хватит.
Я обернулся. Эмма прижимала одежду комом к груди. Она кивнула бледному парнишке в шортах, которыи соскользнул с аккомпаниаторского стула и направился к ней.
— Следующая!
— И что случилось? В прошлую среду.
Он тяжело вздохнул, не сводя глаз со сцены.
— Этот недоумок Род решил тут закосить, блин, под хореографа. Кто такой Род? Ее фотограф. Если он просто недоумок, ему крупно повезло. Иначе он у меня живо в больницу загремит, и она тоже, за компанию. Поставил он, значит, освещение, так это называлось. Тьма была хоть глаз выколи — народ мимо рта промахивался, по ногам топтались. И расклад не как обычно — ну, когда девица после номера обходит зал, и кто на что расщедрится, если в духе. Нет, на этот раз входная плата, все серьезно, по два фунта с рыла. Наконец расселись, и появляется Врон, замотанная до глаз какими-то шарфиками, вуалями, хрен знает чем еще, вертит задом на сцене минуту-другую, а потом опять уходит! Народ просто осатанел. Ну, я ломанулся за сцену и говорю ей: шагом марш обратно, и чтобы нормально разделась. Не тут-то было. Уперлась, и все. Мол, фннита ля, как ее, комедия. В конце концов, мне пришлось возвращать деньги. Сердце кровью обливалось. Спасибо, милочка! Замечательно. Посмотрим, может, я что-нибудь и придумаю.
— Слушай, у меня был один вопрос. Когда ты планируешь...
— Да верну я твои деньги, верну, — сказал он и первый раз повернулся ко мне. Прищурив глаза, вывернув губы.
— Речь не о деньгах, — произнес я. — Свадьбу-то когда планируешь?
— А, свадьбу... — Он пожал плечами и неопределенно махнул рукой. — Джон, я бы попросил тебя об одной услуге. Когда будешь уходить, загляни, пожалуйста, проведать их императорское величество. Она хотела с тобой поговорить. Кстати. Эта твоя Селина... — Его оскал сделался еще шире, в щелочках глаз блеснул огонек. — Ее-то небось не надо упрашивать раздеться. Или я не прав?
— Селину-то? — с инстинктивной благонадежностью переспросил я, старый сентиментальный дурак. — Какое там упрашивать, у нее просто шило в одном месте.
Он хмыкнул и отвернулся.
— Ну, беги, сынуля. Не смею задерживать.
Врон я обнаружил перед телевизором в марципановой гостиной. Она картинно возлежала на диване, высоко задрав голову. Я увидел каблуки-шпильки, черные чулки, бирюзовое кимоно с кучей непонятных закрылок и клапанов. Черные ресницы, частые, как пряди эполет, паукообразные глазенки на фоне толстого слоя мертвенно-бледной пудры. Врон и окружавшая ее комната имели сходную фактуру — кондитерскую, шербетную, лакричную. Толкая речь (о Барри, о Роде, о недостатках прически Леди Ди), Врон кругообразными движениями предплечий массировала свои буфера — «чтобы поддерживать форму, Джон», объяснила она. Тут разговор повернул на ее тело и на то, как она его не стыдится. Другие могут сколько угодно стыдиться своего тела, но ей, Врон, стыдиться нечего.