Авантюристы

— Что же, позвольте вас спросить, сеньор падре?
— Я скорее умру, чем отвечу хоть на один ваш вопрос.
— Это мы увидим, — сказал граф насмешливо, — если вы меня вынудите прибегнуть к насилию.
— Увидите, — сказал францисканец голосом кротким, но твердым, показывавшим неизменную решимость.
— В последний раз вас предупреждаю — берегитесь, подумайте.
— Я уже все обдумал… Я нахожусь в вашей власти; пользуйтесь моей слабостью как вам заблагорассудится. Я не стану даже пытаться прибегнуть к защите — это бесполезно. Я буду не первым монахом моего ордена, который падет мучеником, исполнив свой долг; другие предшествовали мне и другие последуют за мной на этом горестном пути.
Граф с гневом топнул нагой. Безмолвные и неподвижные, присутствующие с испугом переглядывались между собой. Они предвидели, что эта сцена между двумя людьми, из которых ни тот, ни другой не хотел уступить, а граф, ослепленный яростью, скоро не будет в состоянии повиноваться здравым советам рассудка, скоро получит страшную развязку.
— Ваше сиятельство, — прошептал дон Антонио де Ла Ронда, — звезды начинают бледнеть на небе, скоро рассветет, а мы еще далеко от дома, не лучше ли отправиться в путь не медля?
— Молчите! — отвечал граф с презрительной улыбкой. — Педро, — обратился он к одному из слуг, — подай фитиль.
Слуга сошел с лошади и приблизился к графу с длинным фитилем в руках.
— Пальцы! — лаконично сказал граф.
Слуга подошел к монаху, тот не колеблясь протянул обе руки, хотя лицо его было покрыто страшной бледностью, а все тело дрожало. Педро равнодушно намотал фитиль между пальцами монаха, потом обернулся к графу.
— В последний раз спрашиваю, монах, — сказал граф, — будешь ты говорить?
— Мне нечего вам говорить, ваше сиятельство, — отвечал фрей Арсенио кротким голосом.
— Зажги! — приказал граф, до крови закусив себе губы.
Слуга с тем бесстрастным повиновением, которое отличает людей этого сословия, зажег фитиль. Монах упал на колени, поднял глаза к небу, лицо его приняло мертвенный оттенок, холодный пот выступил на висках, волосы стали дыбом. Страдание, которое он испытывал, должно было быть ужасным, — грудь его с усилием вздымалась, но приоткрытые губы оставались безмолвны. Граф с беспокойством смотрел на него.
— Будешь ты говорить, монах? — спросил он глухим голосом.
Монах обратил к нему лицо, подергивающееся от боли и, бросив на него взгляд, полный невыразимой кротости, сказал:
— Благодарю, ваше сиятельство, за то, что вы мучили меня, боль не существует для человека с живой верой.
— Будь ты проклят, негодяй! — вскричал граф, ударив его в грудь сапогом. — На лошадей, сеньоры, на лошадей! Мы должны доехать до дома до восхода солнца.
Испанцы сели на лошадей и удалились, бросая сочувственные взгляды на бедного монаха. Фрей Арсенио, побежденный страданиями, без чувств упал на землю.