Император

Она была глубоко возмущена оскорблением, которое нанес ей супруг.
Не довольствуясь тем, что он устроил для себя дом, обособленный от ее дома, он проживал в Александрии, не уведомив ее о своем прибытии. Руки ее дрожали от волнения, и, запинаясь, она велела претору приказать принести ей успокоительное лекарство.
Когда он вернулся, она лежала уже на диване, лицом к стене, и сказала жалобным тоном:
– Меня знобит. Накинь на меня вон то покрывало. Я несчастное, оскорбленное существо.
– Ты слишком чувствительна и слишком близко принимаешь все к сердцу, – осмелился возразить претор.
При этих словах она привскочила на постели, полная негодования.
Она прервала Вера и подвергла его строгому допросу, точно он был обвиняемым, а она судьей.
Скоро она узнала, что Вер встретил раба Мастора, что ее муж живет на Лохиаде, что он, переодетый, принимал участие в празднике и подвергался серьезной опасности перед домом Аполлодора.
Она заставила Вера рассказать также, каким образом он спас еврея и кого встретил в его жилище, и осыпала его горькими упреками за безумное легкомыслие, с каким он из-за какого-то жалкого еврея рисковал своею жизнью, забывая, что предназначен судьбою для высочайшей цели.
Претор не прерывал ее. Наконец он наклонился, поцеловал ее руку и сказал:
– Твое доброе сердце предвидит для меня то, на что я сам не смею надеяться. Что-то мерцает на горизонте моего будущего. Есть ли это вечернее зарево моего заходящего счастья или розовая утренняя заря моего будущего – кто может знать? Я жду терпеливо. Что предопределено в ближайшее время, все должно решиться.
– Да, и настанет конец этой неизвестности, – прошептала Сабина.
– Ляг теперь и попробуй заснуть, – сказал Вер со свойственной его голосу, проникавшей до сердца искренностью. – Полночь прошла, а врач не раз запрещал тебе ложиться спать слишком поздно. Прощай, пусть приснятся тебе прекрасные сны, и пусть ты останешься для меня, мужчины, тем, чем ты была для ребенка и юноши.
Сабина отняла у него руку, которую он схватил, и сказала:
– Ты не должен меня оставлять! Ты мне нужен! Я не могу теперь обойтись без твоего присутствия.
– До завтра; всегда, всегда я буду оставаться при тебе, если ты позволишь.
Императрица снова протянула ему правую руку и тихо вздохнула, когда он опять наклонился к ее руке и долго не отрывал от нее своих губ.
– Ты мой друг, Вер, мой друг; да, я знаю это, – сказала она, прерывая наконец молчание.
– О Сабина, моя мать! – отвечал он серьезно. – Ты избаловала меня своей добротой, когда я был еще ребенком, и что могу я сделать, чтобы отблагодарить тебя за все это?
– Оставайся в своих отношениях ко мне таким, каким был сегодня. Останешься ли ты таким всегда, во всякое время, как бы ни сложилась твоя судьба?
– В счастье и в несчастье всегда буду тем же, всегда твоим другом, готовым отдать жизнь за тебя.
– Не считаясь с волей моего мужа и даже если бы ты думал, что не нуждаешься больше в моей благосклонности?
– Всегда, потому что без нее я жалок, без нее я ничто.
Императрица глубоко вздохнула и высоко приподнялась на подушках.
Она приняла великое решение и сказала медленно, выразительно, оттеняя каждое слово:
– Если в ночь твоего рождения не произойдет на небе ничего неслыханного, то ты будешь нашим сыном, ты будешь преемником и наследником Адриана, – клянусь в этом!
В ее голосе звучало что-то торжественное, и ее маленькие глаза были широко раскрыты.
– Сабина, мать, дух-хранитель моей жизни! – вскричал Вер и опустился перед ее постелью на колени.
Глубоко тронутая, она посмотрела в его прекрасное лицо, приложила руки к его вискам и запечатлела поцелуй на его темных волосах.
Ее сухие глаза, не привыкшие к слезам, светились каким-то влажным блеском, и таким мягким, умоляющим тоном, какого еще никто никогда не слыхал от нее, она сказала:
– Даже и в счастье, даже после усыновления, даже когда ты будешь носить багряницу, ты останешься таким же, как сегодня? Да? Скажи мне «да»!
– Всегда, всегда! – вскричал Вер. – И когда наше желание исполнится…
– Тогда, тогда… – прервала его Сабина, и мороз пробежал по ее жилам, – тогда ты все-таки останешься для меня тем же, что сейчас; но, разумеется, разумеется… храмы пустеют, когда смертным нечего больше желать.
– О нет, тогда, тогда приносятся благодарственные жертвы богам, – возразил Вер и посмотрел на императрицу; но Сабина уклонилась от его улыбавшегося взгляда и вскричала боязливо и тревожно.
– Никакой игры словами, никакого празднословия! Ради богов, не теперь! Потому что эта ночь среди других ночей то же, что освещенный храм среди домов, даже более – это солнце среди других небесных светил. Ты не знаешь, что я чувствую, я сама едва ли знаю это! Теперь, только теперь никаких праздных слов!
Вер смотрел на Сабину со все возраставшим удивлением.
Она всегда была к нему добрее, чем к остальным людям, и он чувствовал себя связанным с нею узами благодарности и прекрасными воспоминаниями детства. Будучи еще ребенком, он из всех своих сверстников был единственным мальчиком, который не только совсем не боялся ее, но даже привязался к ней. Но теперь… Кто когда-либо видел Сабину такою? Неужели это та самая неприятная, язвительная женщина, сердце которой, казалось, было наполнено желчью и язык которой подобно кинжалу наносил раны каждому, к кому она обращалась? Неужели это та самая Сабина, которая, правда, была дружески расположена к нему, но вообще не любила никого, не исключая даже самой себя?
Не обманывается ли он?
Слезы – настоящие, искренние, неподдельные слезы – наполнили ее глаза, когда она продолжала:
– Вот я лежу здесь, бедная, болезненная женщина, страдающая душою и телом, как будто я вся покрыта ранами. Каждое прикосновение, каждый взгляд и голос большинства людей причиняют мне боль. Я стара, гораздо старше, чем ты думаешь, и так несчастна, так несчастна, что вы все не можете и представить себе! Ни ребенком, ни молодой женщиной я не была счастлива, а как жена – вечные боги! – за каждое ласковое слово, которым удостаивал меня Адриан, я заплатила тысячью унижений.