Наемник
— Но он же может все устроить сам, — сопротивлялась Элизабет, — стоит ему только пальцем шевельнуть...
— Не в этом дело... — прервал ее Кинг. — Здесь ему приходится рассчитывать на друзей. И на вас, дорогая. Сам себе помочь он не может. Я улетаю в следующий вторник. Подумайте и позвоните мне утром.
Кинг переменил тему разговора, и, как Элизабет ни старалась, она не смогла заставить его приоткрыть завесу над этой тайной.
— Подумайте и сообщите мне утром, — закончил он.
Вернувшись домой на Пятьдесят третью улицу, Элизабет стала размышлять над его предложением. Она многим была обязана дяде Хантли. После авиакатастрофы он взял ее в Фримонт, избавив от хлопот об отцовском поместье и предложив ей воспользоваться его богатыми возможностями, если она сочтет, что путешествие поможет ей пережить шок. Он был по-своему добр к ней, хотя не уделял ей ни времени, ни личного внимания. Ну а что, если поехать, неожиданно подумала Элизабет, разве кто-нибудь по ней будет скучать? И что она теряет, если вдруг уедет? Обед с недавно разведенным мужчиной, пару приемов да скучный благотворительный бал, устроительницей которого она является? Она хоть сейчас может уложить вещи в чемодан и уехать, и никто ее не хватится. Даже терьер, которого она приобрела полгода назад, чтобы скрасить одиночество, и тот сдох осенью от чумки. Элизабет не стала ждать утра, чтобы сообщить Кингу о своем решении. Позвонила вечером и сказала, что принимает его предложение.
Она взглянула на часы, подозвала официанта и расплатилась. Кинг провел в «Эксельсиоре» всего лишь одну ночь и улетел в Милан, где, по его словам, у него была назначена встреча с группой промышленников, которые могут согласиться финансировать издание его политического журнала в Италии. Весь день и ночь он проведет в Милане, а с Элизабет они встретятся в аэропорту в Риме и вместе полетят в Бейрут.
Сидя в ресторанчике, Элизабет обратила внимание на одну парочку за соседним столиком — мужчину среднего возраста и молоденькую девушку. Они держались за руки и шептались, совершенно поглощенные друг другом. Вид у них был грустный и несчастный. Интересно, кто они, подумала Элизабет. У девушки роман с женатым мужчиной? Впрочем, какая разница, если у них все по-другому, не так, как было у нее. В ее отношениях с Питером Мэтьюзом не было и намека на нежность и любовь. Ему просто нравился секс, он развлекался с ней, а когда произошел разрыв, Элизабет, презирая себя, закрыла двери перед всеми мужчинами. Парочка за соседним столом тоже поднялась. Он обнимал ее за плечи, а она прижималась к его руке щекой. Элизабет позавидовала свободе чувств итальянцев, естественности, с которой они и целовали детей, и выражали свою любовь друг к другу. Неожиданно ей пришла в голову мысль: пожалуй, единственное, что англосаксы умеют изображать, — это вожделение. По иронии, много секса на сцене — это следствие его недостатка в спальне. А тем двоим, что выходят сейчас, обнявшись, из ресторана — девушка вытирает слезы — им не нужно идти в театр в поисках острых ощущений. А когда их любовный пыл иссякнет — ведь любая страсть должна кончиться, если он женат, — у них не останется ощущения пустоты и бессмысленности, как у нее. Элизабет ничего не имела против Питера Мэтьюза, своего единственного любовника. Она лишь сожалела, что благодаря ему узнала, как унизительны могут быть такие отношения без любви.
Элизабет остановила такси и назвала шоферу «Эксельсиор» — она хотела забрать багаж и сразу поехать в аэропорт. В том, что она посидела в ресторанчике и поразмышляла о прошлом, по правде говоря, было мало толку. Но по крайней мере она отвлеклась от мыслей о поездке с Эдди Кингом в Бейрут.
Он ей так ничего и не сказал — ни во время полета сюда, ни за обедом, перед тем как улететь в Милан. Обещал объяснить, что от нее требуется, в Бейруте. При этом улыбнулся и крепко стиснул ей руку. Ей это не понравилось, и в какой-то момент, когда их руки соприкоснулись, ее вдруг охватило беспокойство, какая-то инстинктивная тревога, а не просто неприятное ощущение от прикосновения его ладони. Такой незначительный эпизод произвел тягостное впечатление, и с этой минуты ее стала серьезно беспокоить поездка в Бейрут. В Нью-Йорке ей казалось все немного загадочным, но логичным. Она увидела возможность сделать что-то для дяди, при этом убежать от себя самой. Но теперь, вдали от дома, мчась по широкой римской магистрали в аэропорт на встречу со старым другом Хантли Эдди Кингом, Элизабет Камерон вынуждена была признать, что затея с Бейрутом не кажется ей уже столь убедительной. Если это дело не противоречит закону и не таит в себе никакой опасности, почему тогда Кинг не сказал ей, что он собирается поручить ей в Бейруте? Почему же она не настояла, чтобы он все объяснил, почему пошла у него на поводу, дала убедить себя? Разве она не имеет права знать...
В это время такси подъехало к зданию аэропорта. Взяв чемодан, она направилась к таможне. Эдди Кинг ждал ее. Теперь уже поздно что-либо изменить.
* * *Бейрут пронзал насквозь февральским холодом. Состоятельные люди покинули город, как только со Средиземного моря подул холодный ветер и в воспетых поэтами голубых водах отразилось унылое серое небо. Роскошные отели, в том числе и самый известный отель святого Георгия, опустели, жизнь в них замерла до наступления весеннего сезона. Пляжные зонты и шезлонги были укрыты на зиму. Пергола, увитая летом зеленью, в тени которой было так приятно выпить джина или чашечку турецкого кофе, стояла теперь ободранная и дрожала на холодном ветру, словно раздетый старик.
Мужчина, шагавший по дороге к отелю, окинул взглядом опустевшую террасу, оголенную перголу и поднял воротник пальто. Ветер, дувший с моря, был очень холодным. Одетый легко, мужчина прибавил шагу, но у дверей отеля остановился и закурил сигарету.
Таковы были инструкции. Как ни бессмысленны они ему казались, он выполнил их в точности. И даже не поднял глаз, не поинтересовался, не наблюдают ли за ним через стеклянную дверь из вестибюля, потому что был уверен, что наблюдают. Он отшвырнул спичку и продолжил свой путь. Теперь от холодного ветра его защищали здание отеля и магазины, торгующие ювелирными изделиями и римскими древностями, рассчитанными на богатых туристов. Метрах в двухстах виднелась автобусная остановка, и, пока мужчина дошел до нее, он весь продрог.