Вечный ветер
— Возможно, беспокоится за своего малыша?
— Думаешь, это слухи о Кальмаре? Ерунда! Он совсем не страшен. И не так глуп, чтобы связываться с китами. Просто они пасутся над его дорогой в шестую акваторию, где есть нажива помельче, иногда он заглядывает и к китовым акулам. — Он протянул руку: — До завтра!.. Чуть не забыл: завтра у нас горячий денек — после утренней дойки будем проводить вакцинизацию. Ампулы с вакциной я получил сегодня вечером с почтовой ракетой… Да, и еще, у меня мелькнула мысль: что бы подготовить старику приятное?
Сосредоточенно молчавший Костя сказал, что пойдет в лабораторию, и ушел. Петя Самойлов тоже отправился к себе.
Я стал бродить по светящимся дорожкам шумящих листвою аллей и мысленно разговаривал с Биатой о трагическом полете своего учителя. Мы оба удивлялись низкой культуре тех времен. Гибель от стрептококка — что может быть нелепей! Разве можно было организовывать полет, не учтя всех случайностей? В те времена вычислительная техника уже позволяла хотя бы приблизиться к пределу безопасности. Как неразумно расходовались жизни таких удивительных людей! Была ли оправдана цель? И существует ли вообще какая-то цель у человечества… Тут я запнулся, представив, как на меня смотрит Биата. Когда заходил разговор о цели жизни, то она страстно отстаивала существование такой цели. Между прочим, она не верила в бесконечность миров с разумной жизнью, а считала жизнь исключительным, редчайшим явлением. И, может быть, говорила она, Земля — единственный ее очаг в нашей Галактике… «Нет, нет, — сказала бы она, — они погибли не напрасно. Они разведчики, авангард человечества, ищущего пути во Вселенную».
Неожиданно я вышел к перилам набережной и увидел высокую, почти слившуюся с темнотой фигуру Павла Мефодьевича. Он стоял, глядя куда-то в темноту.
— Ты? — спросил он. — Не спится?
— Да, хорошая ночь…
— Ночь как ночь. Просто нагнал я на вас мерехлюндию своим рассказом, вот вы и разбрелись, да и мне взгрустнулось. В такие минуты я обращаюсь за поддержкой к древним. Сейчас мне припомнились слова поэта Мюссе: «Когда сердце поймет, что оно состарилось, ему открываются причины всех вещей». Ничего не скажешь, красивое утешение. Одна беда — неверное. Наоборот, чем дольше живешь, тем больше убеждаешься, как глубоко скрываются все эти причины. И еще труднее понять, что ты стар и что тебе пора уступать место другим. Но я, кажется, начинаю понимать. Пора? Хе-хе! Наверное, поэтому хочется вернуться к прошлому. Лет пятьдесят никому не рассказывал. А человеку свойственно делиться своими мыслями о прошлом. И сам весь там… Нелегко жить в чужом времени. Эпохам присущи, как и музыке, тональность, ритм. Все это от рождения в человеке. И я думаю, как нашим ребятам астролетчикам придется туго в иных цивилизациях. Что, не так?
Я сказал мысль Биаты об исключительности жизни.
— Не ново. Все религиозные учения придерживались этой точки зрения. Были такие же мнения у серьезных ученых. И все от косности. Оттого, что трудно поверить, что вот так же где-то стоят два индивида и философствуют. Когда приходят такие мысли, то обращай взор к звездному небу. Сам же как-то согласился с умной мыслью о бесконечности проявлений разума на нашей планете, а сейчас отрицаешь его там! Нет! Вглядись в эту белую тропу, выстланную миллиардами солнц! Сколько вокруг них крутится планет? А там, дальше! Нет, Ваня, скоро мы в «шепоте звезд», как сказал какой-то поэт, различим «голос ищущего брата». Все это будет, и теперь скоро. — Он усмехнулся: — Сейчас разговаривал с Главным медиком. Кажется, поднял с постели. Доложил ему в кратких чертах наш случай. И представь, он огорошил меня! Благодарю, говорит, но ваш случай детально описан во всех медицинских учебниках. Конфуз!.. Ну, как твои лилии? Пошли-ка взглянем на них. Любопытные загадки задала нам матушка-природа, — говорил он, быстро шагая в глубь острова, — и нам хватит разгадывать, и еще останется малая толика. И в этом жизнь, братец мой, все ее содержание!