Остров Буян

И получив подтверждение вести, Федор выложил из кошеля столько червонцев, что все городские сборы вдруг стали песчинкой в море.
– Моя доля, – сказал Федор.
– Знатная доля! – воскликнул Собакин и хлопнул Федора по плечу. – С таким горожанином город не пропадет.
– На том стою, Никифор Сергеич! – ответил Емельянов. – Вся моя забота о том, чтобы город вознесся ко славе. Город родной человеку – родная мать.
– Чем же ты город вознесть хочешь? – спросил воевода, уже привычный к тому, что вслед за любым подарком от Емельянова следует просьба.
– Чем вознесть? – переспросил Емельянов. – Ни умом, ни богу угодной жизнью, ни подвигом ратным. К тому отцы духовные да мирской отец – воевода, а мы простые торговые мужики, – смиренно сказал он, – торгом и дышим…
– Чего ж ты хочешь? – прямо спросил Собакин.
– Да ты, Никифор Сергеич, отец, боярского роду, тебе мужицкие наши дела отколь ведать! – повторил Емельянов привычную лесть. Он прекрасно знал, что Собакины вовсе недавно вылезли из новгородских купцов. – Надобны мне великие послы, Никифор Сергеич, – выговорил наконец Федор. – Для большого торгового дела надобны. Отдай ты мне их. Хорошую цену дам!
– Что ты, что ты, Федор Иваныч, голубчик, – забормотал Собакин, – чего брешешь! Не жеребцы – великие послы государевы!
– Про то я ведаю, – успокоил Федор. – Завтра я тебе тесу, мелу да красок заморских пришлю, а ты Княжой двор учни поправлять – полы перестилать, да белить, да красить… И сукон цветных и голландских, тисненых обоев кожаных для лучших палат пришлю… И в твой дом также…
– Да кто же на рождество глядя такие дела творит? – удивился воевода.
– Ты скажи послам, что хотел к их приезду поспеть обновить покои, да не поспел, а как у тебя полы вынуты, а где изразцы из печей, а где обои посорваны, то не мочно тебе самому послов принять, а на монастырском-де подворье клопы да блохи, а есть, мол, в городе лучший дом большого торгового гостя Федора, и хозяин, мол, рад будет чести великих гостей принимать…
И, прикинув добрую цену – голландские обои, сукна, тертые краски и прочее добро, да и то, что сбережет деньги от расхода на посольское угощенье, воевода Собакин, по совету свей матери, «уступил» царских послов Емельянову.
2
Воевода ловко представился, что не сумел закончить работ по обновлению Княжого двора и своего дома. Он хорошо изобразил растерянность и смущение перед послами, прося их простить его и устроиться в доме у Емельянова.
Сам Емельянов вовремя подоспел с хлебом-солью, с поклонами и мольбой не погнушаться «мужицким домишком».
И послы поневоле остановились у Федора.
Федор хлопотал, устраивая для послов пир, какого никогда не устроил бы воевода за деньги, собранные с посадских псковитян…
Его «мужицкий домишко» был самым большим и богатым в городе домом, в котором послам отвели широкие удобные покои, изустланные бухарскими коврами, украшенные голландскими картинами, резными столами и креслами, немецкими расписными блюдами, шкурами зверей…
С утра на поварне варили, жарили и пекли множество кушаний и закусок, готовясь к приезду небывалых в купечестве гостей.
И за столом гостеприимный хозяин Емельянов сидел на пиру с послами. Если сам окольничий Пушкин чванился званием и говорил больше с воеводой и дворянами, если другой посол, дворянин Прончищев, во всем подражал старшему товарищу, то третий великий посол – дьяк Алмаз Иванов был прост и не чванлив. Он больше понимал в делах и знал хорошо, что между государствами не может быть никакого добра без доброго торга.
Все послы держались от хмеля, пока были за рубежом: царский наказ настрого запрещал им упиваться в чужих землях – из опасения нечаянной измены. И теперь, возвратясь из-за рубежа на родину, сами великие послы, их дворяне, подьячие и переводчики, словно пустынные путники до колодца, дорвались до стола Емельянова.
Началось великое питие: пили за государя, за государыню, за великую княжну, которой недавно исполнился год, за великого патриарха, но когда Федор, желая свернуть разговор в нужную сторону, поднял чашу о здравии великих послов и поздравил их с небывалой удачей – с возвращением к родной матери, Русской земле, оторванных от нее городов, – он заметил, как переглянулись и быстро опустили глаза послы, как смущенно заработали челюстями переводчики и подьячие и как закашлялся, словно подавился неожиданной честью, Алмаз Иванов…
Федор насторожился. Если немцы не возвратят царю полоненных городов, тогда выходило, что он, Федор, свалял дурака, отказавшись от сделок и удержав деньги в мошне, вместо того чтоб дать им их долю работы…
И вот Федор выведал от Алмаза Иванова, что народная молва совершенно попусту говорит об успехах послов; он узнал, что немцы не только не возвратят никаких городов, но требуют с русских еще двести тысяч деньгами, мехами и золотом за перебежчиков.
Федор еще улыбался, еще продолжал с поклонами угощать послов, но руки его дрожали, и дважды он облил красным вином дорогую узорную камку скатерти. Лицо его пожелтело и сразу осунулось.
Алмаз Иванов заметил все перемены в хозяине.
– Загодя ты намудрил чего-то, я вижу, – шепнул он. – Слышь, я тайность тебе открою: свейцы станут скупать хлеб во Пскове и Новегороде… Что с той тайностью делать – смекай, – сказал думный дьяк, жалеючи Федора.
И Емельянов подумал, что в этой посольской тайне тоже можно найти поживу. Уже не ввязываясь в разговоры, Федор стал думать, как обернуть в свою пользу новый договор с немцами. «Каждый день не станут приезжать в дом послы. Надо использовать их приезд для себя во что бы то ни стало», – решил Емельянов.
Прежде он думал нажиться на том, что послы отвоевали у немцев, теперь надо было найти способ наживы на том, что немцы отвоевали у царских послов. Кто бы ни победил, Федор должен был взять с победы и с поражения верную долю выгоды…
Федор больше не брал вина в рот – он берег трезвость мысли. Едва послы прилегли почивать после обеда, Федор поднялся к себе в светелку, где ждал его спешно вызванный Шемшаков.
– Ну-ка, сновидец, сон разгадай, – сказал Федор Филипке. – Царь хлеб продает изо Пскова свейским немцам – чего с того хлеба взяти?