Сделка

— Тебе холодно, — сказал Ральф, заметив, что я вся дрожу. — Где твой пеньюар?
— Это не холод, — ответила я. — Мне страшно.
— Полно. Нам не следовало обсуждать все это. Я сам займусь этим делом, обещаю тебе.
Я покачала головой, как бы говоря, что не могу оставаться в стороне, как бы ни хотела, и уже собралась выразить свою мысль словами, когда Ральф спросил:
— Кстати, Гейл, когда Никки родился?
Я напряглась и с испугом посмотрела на Сэйвила. Вот оно, начинается…
— Почему ты спрашиваешь?
— У нас тут заведено отмечать дни рождения детей, и я не хочу, чтобы твой сын остался без праздника, — улыбнулся Ральф.
Но я поняла, что вопрос был задан не по этой причине.
— Никки родился зимой, — ответила я, — так что празднование его дня рождения отпадает.
— И все же, — настойчиво повторил он, — хотелось бы небольшим подарком напомнить Никки об этом дне. Ты знаешь, что мальчик пришелся мне по душе… Так какой же день нам вспоминать?
Я знала, что ему понравился Никки, тут он меня не обманывал. А в остальном…
Мы по-прежнему стояли возле окна, лунный свет озарял наши напряженные лица. Впрочем, напряженным было только мое лицо. Ральф испытующе, как мне казалось, смотрел на меня.
— Никки родился двадцать первого декабря, — сказала я наконец.
Он кивнул, не сводя с меня глаз.
Я вдруг подумала, что, если Сэйвила заинтересуют подробности рождения Никки, он легко может узнать их, заглянув в регистрационную книгу церковного прихода в Хатфилде, и тогда выяснится, что мальчик родился слишком рано… Рано для меня… Но, собственно, какое до этого дело графу Сэйвилу? Не станет же он упрекать меня в порочности, в нарушении священных законов супружества? Слава Богу, в данное время мы с ним в одинаковом положении. Вне брака. А что было раньше, касается только Томми и меня.
Но сейчас не стоит ни думать, ни говорить об этом.
Я спросила:
— Значит, скорее всего и то, и другое несчастный случай? То, что случилось на мосту? И с Никки?
Он провел рукой по волосам.
— Вероятно, так… Тем более что мост мог рухнуть под кем угодно.
— Но было известно, — возразила я, — что после купания по нему должны проехать именно мальчики.
— Мальчики, но не один мальчик, Гейл. Это затронуло бы всех!
Мне стало стыдно: в своем беспокойстве о Никки я напрочь забыла о других возможных жертвах.
— Кроме того, — продолжал Ральф, — я хочу вернуться к основному вопросу, который уже задавал: кто может желать зла Никки?
«Зло», пожалуй, не слишком точное слово, вернее было сказать «смерть», но ни Ральф, ни я не осмеливались произнести это слово.
Я пожала плечами и вновь подошла к спящему Никки. Ральф встал сзади, обнял меня, слегка прижав к своему теплому телу. Как мне стало спокойно и умиротворенно. Но увы, лишь на короткое мгновение.
— Ты слишком много взвалила на свои хрупкие плечи, дорогая, — тихо сказал он. — Позволь мне помочь тебе. Я очень этого хочу.
О Боже, он выразил вслух мою мысль, мою надежду, упование! Но именно это испугало меня. Я никоим образом не должна рассчитывать на Ральфа Мелвилла, графа Сэйвила! Я не могу себе этого позволить!..
Сделав попытку высвободиться из его рук, я запальчиво произнесла:
— Сколько можно повторять — заботу о сыне никак нельзя назвать грузом!
Ральф нежно поцеловал меня в висок и успокаивающе шепнул:
— Я не это хотел сказать. Совсем не это. — И, чувствуя мое сопротивление, добавил:
— Еще и еще раз прошу: если нужна моя помощь, скажи об этом.
Я молчала.
Он вздохнул.
— Спасибо за эти слова, — произнесла я наконец. — А теперь, думаю, будет лучше, если остаток ночи я проведу рядом с сыном.
Вместо ответа Ральф повернул меня к себе лицом и принялся целовать. Одной рукой он поддерживал мою голову, другая проникла в вырез ночной рубашки.
Спустя мгновение он уже снова нес меня в свою спальню.
У меня не было средств защиты от этого человека. Лежа в его постели, я отдала ему свое тело, и он вошел в него, глубже, еще глубже, пока мы не слились воедино — так, что, казалось, ничто и никогда уже не разъединит нас. Его тяжесть не давила, она размягчала меня, и я принимала форму его тела, а он — моего; мы были одним телом, одним желанием.
И когда это свершилось, мы вздрогнули и со стоном очнулись. Но мир остался прежним, со всеми его горестями, заботами и опасностями.