Небо истребителя

Слова инструктора о том, что МиГ-15 проще других самолетов, ослабили напряжение, свойственное летчикам в первом вылете. А самолет и в самом деле был прост в управлении, послушен и хорошо вооружен. На нем стояла три пушки. За простоту и силу огня летчики называли его «солдатом неба». В этот день мы вдоволь налетались на «солдате» и успели полюбить его.
Наш трудовой день длился до обеда, который превращался в неторопливый разбор рабочего дня. После этого мы шли отдыхать, перед ужином прогуливались, вечером шли в кино или же читали книги.
Прошел месяц. Мы в совершенстве овладели дневными полетами на трех типах реактивных истребителей, в том числе и боевыми стрельбами по наземным целям. В наших летных книжках появилась заключительная запись, что каждый из нас допускается к инструкторской работе на МиГ-15, Ла-15 и Як-17. И снова медицинская комиссия. Врачи решили проверить, какие изменения произошла за месяц напряженной работы. Начали с весов и не просто удивились, а напугались. Я прибавил в весе более пяти килограммов, постарались и Лаухин с Лукиным. Врачи даже думали, что мы заразились какой-то еще не изученной болезнью, и пригласили в комиссию специального врача. Но вскрыть причину он не сумел. А она была не такой сложной. Полеты для нас на новых истребителях стали настоящей трудовой радостью. Не было никакой спешки. Никто нас из понукал. Все шло в спокойном русле.
Жена ждала меня и тоже была удивлена, что я так заметно поправился.
— В командировке нас калорийно кормили, — начал было я, но Валя перебила:
— Разве я плохо готовлю? — и пригласила меня за стол.
Во время ужина к нам без стука ворвалась небольшого роста суровая молодая женщина и, отрекомендовавшись судебным исполнителем, в приказном тоне предложила, чтобы мы немедленно выселились.
— Куда хотите, по немедленно освободите комнату. Иначе я позову милицию, и она вас выдворит силой.
В решении суда указывалось, что комната должна быть передана ее владельцу — капитану, возвратившемуся в Москву.
Жена и дочери в испуге глядела на меня. «Значит, всех нас могут вышвырнуть на улицу, — думал я. — Неужели это законно? За Советскую власть у меня три войны за плечами, три ранения». Не выдавая своего душевного волнения, я молча взял судебного исполнителя за локоть к вывел на лестничную площадку… А сам долго еще не мог прийти в себя. Сердце, казалось, готово было выскочить из груди. Заснул уже утром. А в полдень, когда собрался уходить, раздался стук в дверь. Пришел офицер милиции, довольно пожилой, седой и спокойный. Он пояснил, что решением суда я с семьей подлежу выселению, но морально он сделать этого не может и посоветовал написать заявление в Верховный суд СССР.
— Если вы подадите такое заявление, — сказал он, — по закону вас до нового решения вопроса никто выселять не имеет права.
Вот что значит житейский опыт…
Транспортный самолет, на котором мы прилетели в ГДР, приземлился на большом и хорошо ухоженном аэродроме, который был красиво окаймлен нешироким кольцом сосновых деревьев. Дальше, за этим кольцом, виднелись сады, огороды и жилые дома. Асфальтобетонные взлетная полоса и рулежные дорожки были построены еще гитлеровцами. С такой полосы мне довелось летать в мае сорок пятого на аэродроме Гроссенхайн, где у фашистов было скопление реактивных самолетов разных марок, не успевших ни разу подняться в небо.
Прямо с аэродрома мы направились в столовую, где меня уже ждал капитан Костя Домов, с которым мы расстались в мае сорок седьмого после авиационного парада.
— Нас еще вчера предупредили о вашем прилете, — радостно заговорил Домаха после объятий. — Обедать пошли ко мне. У Гали уже все готово.
— Галя здесь с тобой? — не без удивления спросил я, зная, что на жен офицеров не так легко получить заграничный пропуск.
— Она же врач, ей визу дали вместе со мной.
Мы дошли до красивого особняка, расположенного в большом саду с огородом.
— Вверху мы живем, а внизу мой командир полка, Семен Глушенков, — поднимаясь по крутой лестнице, пояснил Костя. — Имеем хороший подвал, где храним картошку, капусту, яблоки.
Галя уже накрыла на стол. Домов предложил с дороги помыться под душем.
— Что ты, Домаха! На это у меня сил не хватит. Если можно, только помою руки.
Свежие карпы, сосиски, котлеты. Утолив голод и съев яблоко, я почувствовал блаженство сытого человека и впервые внимательно оглядел комнату. Добротная немецкая мебель, несколько хороших картин, на подоконниках цветы. Галя заметила мое любопытство и предложила посмотреть другие две комнаты и открытую террасу. Мое внимание привлекла терраса; большая, с двумя топчанами и двухпудовой гирей, любимой «игрушкой» хозяина.
— Хорошее местечко, — отозвался я.
— Здесь мы с Костей любим загорать, — пояснила Галя и показала с террасы сад. — А когда он цветет, то тут стоит такой пьянящий аромат!..
Нашу беседу прервал громкий плач ребенка. Мать с террасы упорхнула на голос сына, а мы пошли в гостиную. Усаживаясь за стол, я спросил:
— С Шурой не встречался?
Костя от неожиданности вздрогнул и посуровел. Лицо его стало неприступным, правое ухо привычно дернулось.
— Умерла в этом году, — тихо выдавил из себя Домов и, овладев собой, спокойно сказал:—Умерла на другой день после Праздника Победы. Инфаркт. Помнишь, она в Монипо жаловалась на сердце?
Желая переменить разговор, я заметил:
— Галя, видать, заботливая хозяйка, — и обвел глазами гостиную. — Везде чистота, уют.
— Ты прав. А впрочем, женщины в большинстве своем прекрасные хозяйки. Шура тоже была заботливой и трудолюбивой.
— А ты, Домаха, не думаешь поступать в академию?
— Думаю, — сразу ответил он. — Боюсь только, примут ли? Возраст. А учиться надо. Если не попаду в академию, пойду на курсы.
Мы еще с полчаса посидели с Костей, потом я попросил его проводить меня.
2.
В гостинице, похожей на домик, в каком жили Домовы, Андрею Ткаченко, Саше Лаухину и мне была отведена комната на первом этаже. Меня встретила яркая, стройная блондинка.
— Вот ваше место, — любезно сказала она.