Шелк

Только Дженни была исключением. Она пришла из другого мира. Сквозь внешние атрибуты давно минувшей эпохи просвечивали вполне современные фатализм и вседозволенность. Дженни получилась настолько живой, что ее страсть к И дену поражала зрителей до глубины души.
Да, Фернан умен, очень умен. Тончайшая работа, выполненная рукой мастера. А ведь это еще не окончательный вариант: добавится музыка, нужно еще кое-что доозвучить.
Но у Жанны и так в конце фильма чуть не разорвалось сердце. Вот Идеи и Дженни, только что обвенчанные, выезжают из Дина на белой «испано-суизе». Вот Джулия мчится на своем сером скакуне за ними вдогонку. Как безумная, она пришпоривает лошадь; ветер срывает с нее шляпу, треплет распустившиеся волосы… Неужели эта разъяренная фурия нагонит их и все трое погибнут?
Да, Джулии удалось перегородить дорогу. Лошадь храпит и пятится, дико кося глазами, а потом встает на дыбы. Ее копыта совсем близко от ветрового стекла. Глаза Идена полны ужаса, а Дженни сидит спокойно, крепко стиснув зубы, как будто взгляд Джулии заставил ее окаменеть.
Тишина. Джулия, тяжело дыша, смотрит на влюбленных. Крупный план: рот кривится, на глазах, иссеченных ветром, выступают слезы. Все кончено. Она безуспешно пытается что-то сказать. А потом в кадре остаются только ее глаза, полные боли и осуждения. И вдруг из наплывающей дымки возникает другое лицо, его черты проступают все четче, определеннее. Леди и простолюдинка, девственница и шлюха. Эти глаза – один чуть темнее другого – как небо, затянутое грозовыми тучами. Страдающие глаза Дженни. На фоне прекрасной златокудрой головки Джулии Дженни кажется зловещей тенью войны, которой завершится последнее лето эдвардианской эпохи, или скорбным ангелом, томящимся в чистилище в ожидании освобождения.
Внезапно все исчезает, экран становится черным, как глубокая ночь. Только слышно, как бьется чье-то сердце. Потом его удары замирают. Из тьмы медленно вырисовывается знакомая картина: лето, море, переливающееся, точно шелк, белый, сверкающий на солнце песок, чистое синее небо. И две девушки в белых платьицах бегут, держась за руки.
Конец. В нем был вопрос, вызов и безмолвный приказ: выбирай. Выбирай сейчас же, немедленно. Все зависит от тебя.
– Это ведь были мы, правда? – сказала Жанна после того, как они с Джули ушли из кинотеатра. Вернее, ускользнули оттуда, не дожидаясь, когда зажгут свет, ибо не хотели слушать разговоров и поздравлений. Джули оставила в зале букет цветов. Какой смысл дарить их сейчас Фернану? Он и так знал себе цену и прекрасно понимал, что выиграет «Золотую пальмовую ветвь» и заставит людей во всем мире плакать над его фильмом. А кроме того, получит деньги и кредиты для новой картины. Это для него дороже любых наград и аплодисментов.
Джули вздохнула:
– Да, фильм о нас и обо всех.
Жанна знала: Джули думает о Грее, о Дионе и о том, что творят люди со своей жизнью. Наверное, все бегут от любви. Все, в том числе и Фернан. Бегут от любви, от смерти, от времени – от тех больших слов, которые так трудно выговариваются. И собственное будущее виделось Жанне мелким, но идеально четким, словно она смотрела в бинокль с обратной стороны.
– Я хотела бы…
– Чего?
Жанна пожала плечами:
– Чтобы реальной жизнью распоряжался хороший режиссер.
Джули ничего не ответила. Несколько мгновений она сидела, всматриваясь в зимнюю мглу, потом постучала по стеклу, отделявшему салон от кабины водителя.
– Поворачивайте! Мы передумали.
– Что ты делаешь? – испуганно воскликнула Жанна. – Я опоздаю на самолет!
– Не беспокойся. Мы успеем, я обещаю. Но сначала ты должна кое-что увидеть.