Информационная бомба
За собирающей и сближающей речью следует разделяющий, исключающий, разъединяющий дискурс — ответный удар и последействие, присущие, по определению, технологиям ускорения; насилие масс-медиа, доктрину которых долгое время составляли терроризм и реклама.
Отныне, хоть вы и скажете «нет», его услышат как «да».
IX
Драма отделяемой капсулы «Аполлон 13», потом катастрофа челночного корабля «Челенджер», а сейчас — происходящее на борту станции «Мир» иллюстрируют общий сбой в космических исследованиях.
На глазах у всего мира околоземное пространство становится тем, чем оно в действительности и является уже около тридцати лет: космической свалкой, местом для отходов космической индустрии.
Однако задолго до серии неполадок 1997 года станция «Мир», этот космический «Титаник», и советская программа «Озон» в 1991 году задали неисправности другого рода: повреждения Времени, исторического времени, последовательные фрагменты которого запечатлены в документальном фильме Андрея Ужика «За гранью настоящего» (Out of Present).
В течение долгих шести месяцев вопреки своей воле остававшийся на орбитальном комплексе последний космонавт Советского Союза Сергей Крикалев, можно сказать, предвосхитил «ускорение Истории» своей страны, падение СССР и возвращение к Святой Руси, но и ускорение реальности. По существу, станция «Мир» уже представляет собой космический монумент. Эта космическая развалина становится, подобно египетским пирамидам, свидетельством своего возраста: одиннадцать лет. Она обременена памятью и не скрывает своей обветшалости и смятения находящихся на ней людей, наказанных всеми возможными бедами за орбитальную мощь Звездного городка.
Противореча великим мечтам Вернера фон Брауна о звездах, русская станция знаменует собой крайнюю беспомощность касты воздухоплавателей, из которых военно-промышленный комплекс в течение полувека ради собственной выгоды делал героев.
Сейчас, после развала Советского Союза реальность восстанавливает свои права. Эра науч-
но-политической фантастики закончилась, и сейчас лопается технонаучный миф о всемогуществе человека в космосе.
Поэтому русские так ожесточенно бьются за сохранение комплекса «Мир», поэтому американцами запущена программа исследовательского автомата Мars Pa Minder с его «смышленым» роботом.
Но это также означает, что время «космических иллюзий» прошло, они оказались никчемными и даже «комическими»!
Ржавая и готовящаяся к демонтажу станция «Мир», чьи пассажиры сражаются с многочисленными проблемами, напоминает Мавзолей на Красной площади. Взрыв на Чернобыльской АЭС совпал с развалом СССР, и, подобно этому, руины орбитальной станции суть предзнаменование близкого краха прогрессистского мифа о покорении звезд; конец космизма, наступивший после падения коммунизма.
Сегодня последнее слово остается за законами астрофизики: звездная пустота оказалась пустотой, и происходящая демифологизация блистательного будущего астронавтики, вероятно, имеет для нашего общества несравнимо большее значение, нежели разочарование в марксизме-ленинизме.
После падения Берлинской стены, с демонта-жом станции «Мир», первого в истории небесного монумента, начался бесшумный развал техно-научного позитивизма.
После окончания холодной войны, в начале девяностых мы оказываемся свидетелями не только развала дряхлой советской империи и ее многочисленных подобий, но и крушения империи астронавтики, продолжающегося вопреки развитию спутникового наблюдения и телекоммуникаций.1 Начавшись с исследований Германа Оберта, о работе которого напоминают остатки космодрома Пеенемюнде, индустрия астронавтики вскоре была переориентирована и нацелена на сверхпроизводительность, автоматизацию космических зондов и других средств астрономического исследо-
вания. Что подтверждает предположения первооткрывателя телетехнологий 1930-х годов Владимира Кузьмича Зворыкина о том, что, оснастив ракеты телекамерами, электронное телевидение однажды станет «телескопом в будущее»… Таким образом, покорение космоса всегда было лишь завоеванием образа космоса миром телезрителей.
И именно поэтому столь широкий отклик вызвали «марсианские хроники» робота Sojourner, поэтому полна опасных случайностей эпопея станции «Мир».
«Я ощущаю себя стоящим на баке корабля в момент прибытия каравеллы Христофора Колумба к берегам Америки!» — восторженно воскликнул французский астроном в момент отправления зонда «Вояджер 2» в сторону Нептуна в 1989 году.
Запущенные ровно двадцать лет назад, «Вояджер 1» и «Вояджер 2» прошли уже астрономически большое расстояние — около десяти миллиардов километров на скорости 60 000 километров в час, цифры, для нас, землян, не имеющие никакого смысла…
Согласно НАСА, производившему запуски, достижения этих автоматических кораблей открывают одну из наиболее прекрасных страниц космической эры, «свершение, превосходящее по значению первый полет человека в космос или покорение Луны».
Имея стоимость, многократно меньшую, чем расходы на космический корабль, «два робота весом 815 кг дали нам больше сведений о строении Солнечной системы, чем все астрономы после Птолемея» .2 Определенно, в том, что касается космоса, человек с недавнего времени имеет дурную репутации и представляется лишь помехой.
Из-за чрезмерных расходов на его содержание, положение астронавта схоже с положением современного пролетария крупного глобалистского предприятия. Сейчас или потом, но его уволят, поскольку для обеспечения сверхпроизводи-
тельности здесь необходима автоматизация и сокращение персонала.
Согласно словам Эдварда Стоуна, директора НАСА, стоявшего у истоков программы «Вояджер» и ответственного за работу автоматических зондов, изначально роботы были предназначены для наблюдения за двумя планетами, однако важность информации, собранной во время облета Юпитера и Сатурна, соответственно, в 1979 и 1981 годах побудила американцев послать их к границам нашей галактики: «Туда, где еще не производил измерений ни один прибор, созданный человеком».3 Речь уже идет не об изучении, а об измерении, и в этой «звездной войне» будущее принадлежит tete chercheusei.
Неприятности космонавтов станции «Мир» свидетельствует о недоверии к работе человека — космонавта пилотируемого полета, который не довольствуется регистрацией измерений, но желает применить свою меру как к этому миру, так и к тому, что лежит за его пределами.
Что это, если не пагубная погоня за рекордом?
«Постоянное наращивание темпа тяжелее самой работы, — писал Эрнст Юнгер, — и возрастающая спешка указывает на процесс перевода мира в цифры».4 Сегодня стремление исследователей к рекордному результату ставит под вопрос не только «прогресс», но и «будущее» науки.
Обеспокоенные увеличением «случайностей», некоторые исследователи перестали доверять даже своим собственным работам и тщетно пытаются поставить рамки исследованию, тем самым указывая на «общий сбой» позитивизма…
«За ненасытностью научного познания скрывается нечто большее, чем просто любопытство; несомненно, первые шаги по Луне обогатили науку, однако они не оправдали ожиданий — писал Юнгер, — таким образом, астронавтика ведет к другим целям нежели те, которые заявляет».5
Эпопеи станции «Мир» и зонда Mars Pathfinder отличны друг от друга, однако как первая, так и вторая свидетельствуют о безвыходном положении современной науки.
В недавней беседе с журналистами Клод Алегр, министр по «исследованиям и технологическому развитию» Франции заявил: «Пилотируемые полеты — это неверный путь. Однако я убежден в перспективности исследований Марса и Венеры».
Подобное официальное заявление равносильно объявлению войны против старой корпорации астронавтов, что не замедлил подчеркнуть Жан-Лу Кретьен, французский ветеран (пятьдесят девять лет) космических полетов, выражая свою готовность присоединиться к экипажу станции «Мир».
А сенатор Джон Гленн (семьдесят лет), один из первых американских астронавтов, выходивших на орбиту, выразил желание принять участие в космической программе, изучающей действие невесомости на пожилого человека.