Пешка

— Что-нибудь физическое.
— Да. — Я посмотрел на свою раненую руку и сжал кулак.
В искусственной электромагнитной сетке внутри коего мозга что-то произошло: боль вылетела из меня и вернулась обратно — усиленная в шесть раз, выдавив из меня хриплый вздох. Потом снова ушла и снова вернулась — еще сильнее, запертая в круговой схеме связи, которую никто не знал как разорвать.
Вдруг связь заглохла: Аргентайн освободила меня, отрезав каналы. Я нырнул в подушки, жадно вдыхая сладкую пустоту свободы, как глотал бы холодную воду после изнурительного путешествия в пустыне.
В комнате воцарилось молчание. Ни единого звука, ни даже эха. Наконец Миднайт произнес:
— Черт… никогда не делай этого, парень.
Рэйа обняла его и притянула к себе.
— Не буду, — ответил я. — Во всяком случае, с вами.
Снова наступила тишина. Музыканты стали медленно вставать — по одному, по двое — обнимая друг друга, и, выходя из комнаты, бормотали извинения. Когда я поднял голову, в комнате осталась одна Аргентайн.
— Думаю, он работает, — сказала она чуть слышно.
— Да…
— На разомкнутой связи сигнал назад не вернется. Сейчас-то связь была замкнута.
Я коротко рассмеялся.
— Тогда я не пережгу мозги Конгресса Федерации. И мне остается только позаботиться о том, чтобы натянуть штаны, перепрыгивая через забор со Страйгером на спине.
Аргентайн сдержала гримасу.
— Проблем не будет, если тебе нужно только закодировать ощуще… прямую запись твоего испытания. Ты прошел очень чисто. Некоторые люди так никогда и не могут научиться. А ты фокусируешься, как профи.
— Я и есть профи, — слабо улыбнулся я.
— Я знаю… — сказала она, на секунду отводя взгляд. — Тебе надо еще поработать. Экспериментируй, играй с нами. Могу сказать, что тебе не понадобится много времени, чтобы освоиться. Я хочу посмотреть, что получится, когда ты почувствуешь что-либо по-настоящему хорошее. — Она потупилась, когда смущение раздавило образ, выкристаллизовывающийся в ее мозгу.
Я, глядя в пол, согнал с лица всякое выражение. Потом поднял небольшой металлический брусок, лежавший все это время у меня на коленях.
— Что за штука? — спросил я, чтобы отключиться от того, что думала в эту минуту Аргентайн.
Она, мне показалось, обрадовалась перемене темы.
— А! Это… Рэйа купила в лавке старьевщика. Она очень старая, как и все здесь, — Аргентайн, начиная улыбаться, показала на другие инструменты, разбросанные по всей комнате. — Она пройти спокойно не может мимо старья и хлама, если только из него возможно извлечь музыку. Нам нравится играть на них… играть вместе с ними. Она сказала, что это называется арфой.
— А я думал, что у арф длинные струны. Как у пианино.
— Она сказала, что это губная арфа. Ты дуешь в ее зубы, и она производит шум. Попробуй.
Я попробовал. Она выдала целый хор нот, когда я дунул, и еще один хор, но уже прозвучавший по-другому, когда я дунул во второй раз. Звук был глухой и сиплый; он положил свою руку мне на сердце и сжал его, о чем-то мне напоминая, но я не мог вспомнить о чем. Я бросил ее на диван и встал.
— Возьми, если хочешь, — предложила Аргентайн. Я покачал головой и пошел к двери.
— Куда ты? — позвала она, большей частью потому, что не была уверена, знаю ли я это сам.
— Назад, в реальный мир, — ответил я.