Бальзам Авиценны
— Любимую дочь сватает, — заметил хорунжий. — Он тут вроде царька. Породнитесь — и ему, и тебе хорошо.
— Какая же во мне корысть? — удивился капитан. — Я человек небогатый.
— Зато он богат, — бубнил Денисов. — Знаешь, что для него значит иметь зятя из самого Петербурга?
— Многа, ой, многа, — подтвердил Масымхан.
Федор Андреевич вспомнил жаркие, миндалевидные глаза Зейнаб, ее высокую грудь, маленькие ноги в сафьяновых сапожках, и сердце у него сладко заныло. Одеть ее в приличное европейское платье, сделать прическу, научить вести себя в обществе… Бог мой, а как она ходит, какая природная грация!
Тем временем в юрте появился старик с домброй. Он сел неподалеку от входа и ударил по струнам. Шум голосов утих. Кутергин сразу понял: перед аксакалами выступал незаурядный актер. На глазах зачарованных слушателей он превращался то в грозного владыку, то в юную девушку, то в могучего богатыря. Казалось, его высокий голос звал в простор степей, к заснеженным вершинам гор, сочным пастбищам. Мелодия будила жажду любви чернооких красавиц, ради которых мужчина должен совершать ратные подвиги. И в то же время она незаметно убаюкивала, принося душе покой умиротворения, глаза начали слипаться, и Федор Андреевич задремал.
Очнулся он от громких криков: гости бурно выражали восторг пению старика. К удивлению капитана, фон Требин исчез.
— Спать увели, — объяснил Денисов. — Ты, я вижу, тоже притомился. Иди отдыхай, нукер проводит. Не сомневайся, здесь никто худого не сделает. А я еще с хозяином потолкую.
Масымхан встал, помог подняться Федору Андреевичу и почтительно проводил его до дверей. На улице уже стемнело, закат догорел, и над степью повисли яркие звезды. Кутергин пошел за нукером к юрте, специально поставленной для русских. Войдя в нее, он увидел фон Требина; по-детски приоткрыв рот, Николай Эрнестович разметался на подушках и крепко спал. Кутергин не стал его будить, разделся и лег.
Денисов явился далеко за полночь. От него крепко пахло диким чесноком и прогорклым бараньим жиром.
Присев на ковер, хорунжий стянул сапоги и шепотом спросил:
— Андреич, ты спишь?
— Нет еще.
— Слышь. — Матвей Иванович на четвереньках подполз ближе и зашептал почти в самое ухо Кутергана: — Вернуться нам никак нельзя?
— Вернуться? — Удивленный капитан приподнялся на локте. — Что стряслось?
— Пока ничего. — Хорунжий отвел глаза. — Так как?
— Вернуться без карт я не могу, Матвей Иванович. А ты не крути, давай начистоту.
Денисов вздохнул и сел, поджав под себя ноги. Почесал бороду и скучно сказал:
— Людишки Масымхана следы чужие видели, в неделе пути отсюда. Как раз там, куда нам идти. Надо бы поберечься: за речкой места дикие.
— Следы? Конные прошли? Сколько?
— Не знаю. — еще больше поскучнел хорунжий. — Масымхан говорил: след свежий, но плохой. Может, и врет, черт нерусский… М-да. а дочка у него огонь! Жена такая и должна быть, чтобы крылья у тебя за спиной росли, как у орла. Решайся, капитан, Масымхан за ней большое приданое даст. Разве в Москве такую невесту найдешь?
— А ты бывал в Москве? — улыбнулся Федор Андреевич.
— Нет, не доводилось. Вот в Оренбурге бывал. Но ежели в Москву или Петербург соберусь, на постой примешь?
— Непременно, — заверил Кутергин. — Однако сдается, ты не все сказал?
— Ладно, — примирительно похлопал его по руке Матвей Иванович. — Вот в гости зовешь, молодец… Думаю, ночами дойдем до нужных мест. Здешние лихие людишки хорошо стреляют по неподвижной цели, а в темноте по всаднику ни в жисть не попадут. Да и побоятся моих казаков. По крайней мере, на то надеюсь.
Денисов подтянул к себе сумку, порылся в ней и вытащил маленький узелок, развязал засаленную тряпку и отдал Кутергину винтовочный патрон. Скорее всего английского производства: свеженький, желтенький, без единого пятнышка грязи или ржавчины.
— Ну и что? — Федор Андреевич повертел патрон и пальцах.
— Людишки Масымхана нашли там, где начинаются пески. Ни у киргизцев, ни у хивинцев, ни у текинцев винтовок нет, капитан!..
Масымхан за долгий, полный событий и серьезных разговоров день устал, а завтра праздник будет продолжаться: состоится кутерма-байга, скачки в поводу. Это очень важное дело — его часто приравнивали к поединку, а старики считали победу в скачках выражением воли Аллаха. Многие джигиты сядут на горячих коней, и каждый постарается показать себя, надеясь привлечь внимание самого Масымхана и его красавиц дочерей Зейнаб и Алии. Пусть тешатся несбыточными надеждами: Масымхан знает, чего хочет, и давно твердо решил породниться с урусами. Красота дочерей и его богатства позволяли рассчитывать на успех. Сегодня он видел, как разгорелись глаза урус-тюры при виде Зейнаб.
Нет, Масымхан не слепой, он многое видит и понимает. Пройдет время, и все в степи переменится. Белый царь урусов станет главным хозяином этих мест, а не китайцы, хивинцы или инглизы, как думают некоторые пустоголовые. Китай и инглизы далеко, а урусы — вот они, рядом! Их большой начальник сидел сегодня в его юрте и подарил прекрасный дорогой клинок в украшенных черненым серебром ножнах. Все видели это, все поняли, какой почет оказан хозяину! Что такое Хива рядом с урусами? Пыль под копытами!
Масымхан распустил пояс и скинул парчовый халат, оставшись в шелковой рубахе с закругленным воротом. Не утерпев, он подошел к стене и снял с колышка подаренную урус-тюрой шашку, чтобы еше раз полюбоваться ею. А услышав за спиной шорох, резко обернулся и наполовину вытянул клинок из ножен.
У дверей юрты стоял человек. Блики масляных светильников бегали по переливающемуся желтому шелку его халата, пятна света и тени дрожали на белом войлоке юрты и на фигуре вошедшего. От этого выражение лица незваного гостя постоянно менялось, а его глаза прятались в темных глазницах.
— Не бойся, я не причиню тебе зла, — усмехнулся он.
— Мне нечего бояться. — Масымхан со стуком вдвинул шашку в ножны и повесил ее на место. — Зачем пожаловал, Нафтулла?
— Разве так принимают путника в день праздника? — Не дожидаясь приглашения, гость опустился на подушки. — Я пришел поздравить тебя с первым внуком.