37 девственников на заказ
Был шестьдесят первый год.
Я ехал в аэропорт со смешанным чувством — в документах ничего не говорилось о компаньонке госпожи Ринке, но мне казалось, что это та самая дама, к которой устроилась работать Анна. Я следил за спускающимися по трапу людьми слезящимися от ветра глазами. Шел мелкий дождь, от гула самолетов болела голова; Анны среди прибывших не было.
Ко мне подвели высокую статную старуху с изящной складной (как потом оказалось) тростью, в белом длинном платье, синем болеро с вышивкой и с невыразимыми буклями на голове, сразу же вызвавшими у меня душное воспоминание о парике моей бабушки, который я иногда, шутки ради, цеплял на себя в детстве. Я даже услышал запах пыли из бабушкиного сундука, клянусь. Бабушка Матильда оказалась весьма бойкой, лихо изъяснялась на ломаном русском и потребовала немедленно отвезти ее в настоящую русскую “комьюналку”, чтобы увидеть, как я живу.
В дверях моей новой квартиры она весьма резко заметила двоим сопровождающим, что еще в состоянии обходиться без слуг. Те лепетали что-то о службе, но она была непреклонна, и эта парочка осталась ночевать за дверью. Они потом уходили по очереди спать в машину.
В квартире Матильда молча обошла комнаты, нацепила очки и придирчиво осмотрела унитаз и ванну, после чего вдруг пошла на кухню и поставила чайник. Я совершенно не знал, что мне делать.
Открыв один из своих чемоданов, бабушка сказала, что приехала в Россию посмотреть, как у нас работает косметическая промышленность, и для лучшего ознакомления русских с достижениями французской и американской косметикой привезла образцы, которые оказывают потрясающее омолаживающее действие на стареющую и совсем морщинистую кожу.
— Сейчас я вам показывать, — испугала она меня, вдруг показав себе на спину. — Расстегнуть в помочь!
Ужасы и любовь (ужа-а-асная любовь)
Я понял, что должен расстегнуть сзади молнию на ее платье. Поколебавшись некоторое время, я осторожно опустил вниз собачку молнии, причем Матильда давала указания: “Пониже попка!” Я расстегнул длиннющую молнию до конца, до “пониже попка”. Старуха, не поворачиваясь, сняла платье до пояса и заверила меня, что сейчас я буду видеть невероятное качество омолаживающих кремов фирмы “Юниус”. И повернулась передом. У меня потемнело в глазах.
— Нравится? — спросила она странным голосом. Я разглядывал ее девичью грудь, чудные гладкие плечи и не имел сил ответить.
— Это мы убирать, — вдруг заявила Матильда и с силой стащила с головы назад парик.
Мне стало нехорошо. У нее совершенно не было волос! Абсолютно выбритый череп со странными складками сероватой кожи. Я решил, что это от постоянного закрепления парика клеем.
— Кремы фирмы “Юниус” делать и лицо юным! — заявила она и вдруг, как в кошмаре, стала стаскивать это самое свое лицо с подбородка — вверх!
Меня отнесло от нее. Помню, что нащупал позади себя край дивана и свалился, не в силах вздохнуть. Я не считаю себя слабонервным — просто меня расслабила совершенно чудная и невероятно красивая ее грудь. Если бы бабушка сначала стащила парик и содрала с себя лицо, я бы не утратил исследовательской отстраненности, но грудь повернула мои мысли совсем в другое русло.
Когда Матильда со странным звуком хлопнувшей резины сняла с головы и лицо, я закричал. Она бросилась ко мне, закрыла рот своей рукой и вдруг захохотала знакомым грудным смехом, и в глазах моих красными пятнами полетели шляпы над могилами — много шляп над множеством могил. Ты поняла, да? Это была Анна.
— Ничего не поняла! — созналась я. — Почему в виде старухи?
— Она сказала, что смогла только так попасть в Россию, что у нее здесь дела, — все это шепотом, покусывая мое ухо.
Мы провели совершенно дикую ночь.
Наутро в дверь постучали в семь тридцать — “Матильда” на это время заказала машину. До шести мы с нею кувыркались по всей квартире, а с шести часов наклеивали лицо и гримировали руки. В голове моей творилось нечто невообразимое — я то и дело срывался на нервный крик. В дверях она приказала мне сидеть дома и “не отлючаться”, потом погрозила пальцем, напомнив, что в восемь вечера мы должны “кушать ресторанный индюшат и вам стоит успевать выбрать смокинг”!
Она спускалась вниз по ступенькам — “я не любить лифты, клаустрофобия в таких маленьких комнатках, понимаетесь?” — я видел ее покачивающуюся внизу шляпу и бормотал, бормотал как заведенный: “Господи, спаси!” Двое дежуривших в подъезде помогли мне вернуться в квартиру, уложили на диван, быстренько осмотрели комнаты; потом стали надо мной — строго, ровно, как над покойником, — и от души посочувствовали: “Ну ты, мужик, попался, так попался! Кто же мог знать, что у американок в семьдесят два наступает сексуальное бешенство!”
Когда они ушли, я бросился искать микрофоны.
Никаких перспектив в бизнесе и ракеты на Кубе
За неделю “Матильда” посетила косметическую фабрику в Москве и Ленинграде, фабрику игрушек и завод железобетонных изделий где-то за городом. Я совершенно не понимал, чего она добивается. В основном потому, что вообще почти не соображал — совершенно не высыпался: по ночам мы занимались громким диким сексом, а днем я спал урывками — часа по два-три. Несмотря на отменную еду, я обессилел, ходил, пошатываясь, с красными белками — полопались сосуды; даже соглядатаи сжалились надо мной и дважды подсовывали Анне неотразимого блондина (он пошел с нею в Большой театр) и жгучего брюнета (соответственно, в консерваторию). Как же она потом веселилась ночами, как хохотала и издевалась над их ужимками! Еще она любила пошутить. Могла приказать остановить автомобиль у перекрестка, выйти, ощупать застывшего истуканом постового и потом приказывала прислать его вечером в квартиру в той же экипировке. За час до назначенного срока звонила по телефону, отменяла заказ: “У меня зуб вспучился, я не иметь сил отдыхать!” — и мы ставили пластинку с оперой и запирались в ванной часа на полтора.
Когда подошло время ей уезжать, я сам не знал — радоваться мне или огорчаться. В последний наш вечер, под шум включенных в ванне кранов, Анна в общих чертах объяснила мне полную бесперспективность вложения в России денег во что бы то ни было. Она с удивительным знанием дела провела анализ развития в нашей стране промышленности, покритиковала экономические изъяны пятилеток, вскользь посетовала на невозможность обмена опытом с зарубежными фирмами. Потом описала мне страхи Америки перед Хрущевым, перед его попытками установить ракеты на Кубе и, взяв мое лицо в ладони, со слезами предложила на всякий случай попрощаться навсегда, потому что, если Хрущев эти ракеты установит, не будет больше ни Америки, ни России.
Я, естественно, ничего не знал о ракетах на Кубе и из ее разговоров понял только одно — мы можем больше не увидеться.
“Нет-нет, — заверила меня Анна. — Я обязательно приеду к тебе через год, клянусь! Я найду способ, как-нибудь все устрою. Я бы и сейчас осталась жить с тобой (от этих ее слов у меня странно заныло в желудке), если бы знала, что здесь есть куда вложить деньги! Увы — никаких перспектив! Но как только я пристрою мой капитал, я найду способ приехать”.
— Это смешно. Какой капитал? Где ты могла взять капитал, который нужно пристраивать на мировом рынке? — удивился я.
И Анна серьезно и многозначительно ответила: “Заработала компаньонкой”.
И уехала. Два года — ни слуху ни духу.
Я, обеспокоенный, как бы она ни оказалась наследницей миллионера или грабителем банков, навел справки о жене помощника посла во Франции и узнал много интересного. Она оказалась дочерью русских эмигрантов первой волны, осевших в деревне на побережье и занявшихся сельским хозяйством. Ее отец преуспел в виноградарстве, кроме Анны в семье еще четверо дочерей. С шестнадцати лет она пыталась сниматься в кино, кое-какие мелкие роли ей вполне удавались, но после двадцати пяти лет поняла, что время ушло, возможности стать великой актрисой тают с каждым годом, и вовремя перешла на административную работу. С будущим мужем познакомилась на кинофестивале — он приехал в Канны из Советского Союза с делегацией.