Турмс бессмертный
— Мне казалось, я знаю многое, но вот выяснилось, что я ничего не знаю. Теперь я поверил, что невидимые золотые сети Афродиты могут опутать по рукам и ногам даже самого сильного мужчину.
Когда же солнце село, а море оделось пурпуром, он отдал мне гладкий белый камешек со словами:
— Спрячь его, Турмс, ведь он предназначался не мне, а тебе — любимцу богини.
Я взял камешек и спрятал его, как некогда черный камень, подобранный в храме Кибелы в Сардах. Этот мой счастливый жребий также являл собой знак того, что завершилась еще одна пора в моей жизни, хотя тогда я этого не понимал.
Микон, однако, предостерег меня:
— Хотя боги щедро одаривают своих избранников, они, бывает, еще больше требуют взамен. Твоя богиня — Артемида, властвующая над тобой в образе луны. Когда на небе молодой месяц, ты слаб и угнетен; но вот он увеличивается — и ты набираешься сил, расцветая в полнолуние. Афродита тоже к тебе благосклонна, и в этом для тебя скрыта опасность. Ведь эти две богини — соперницы, так что берегись пожертвовать одной из них больше, чем другой! Постарайся сохранить благоволение обоих и предоставь им самим бороться за тебя.
И, протянув ко мне руку, он со слезами в голосе воскликнул:
— Завидую я тебе, Турмс. Я познал твою богиню в жутких муках телесных наслаждений и готов на все, только бы принадлежать ей до смерти. Ее сила упоительна и ужасна. Она заставляет забыть об остальных богах, и я не остановился бы перед тем, чтобы оскорбить любого из них, если бы это помогло мне добиться любви Киприды.
Подумав, он добавил:
— Я знал, что можно постичь богов, если долго поститься, умерщвлять плоть и бдеть, как поступают посвященные. Но я и не подозревал, что и на вершине блаженства можно узреть то, что скрыто от нас: прошлое и будущее. Афродита при всем своем легкомыслии мудрая богиня. А может быть, именно в ее легкомыслии и заключается величайшая мудрость?
Я снисходительно слушал его, думая, какой слабый человек Микон. Себя самого я считал сильным.
Но обо всем этом я позабыл, пока мы плавали в финикийских водах. Было полнолуние, и мы носились по морю, как разъяренные псы Артемиды, убивая, грабя и пуская на дно корабли. Вскоре наши суда, нагруженные богатой добычей, отяжелели и сделались неповоротливыми. Финикийцы зажгли вдоль всего побережья сигнальные костры. В тяжелом бою нам удалось протаранить и потопить два финикийских сторожевых корабля, которые застигли нас врасплох в открытом море. В сражении полегло много наших людей; еще больше было раненых. Меня же словно защищал невидимый щит: я не получил ни одной царапины.
Воины стали поговаривать, что видят тени умерших, взывающие об отмщении, которые бродят ночью по нашим кораблям. Да и днем, бывало, море и воздух вокруг наших кораблей темнели без видимой причины.
Дионисий старался задобрить погибших, принося им жертвы. В остальном же счастье не отвернулось от него: море и волны почти не потрепали наши суда, и лишь после стычки со сторожевым кораблем финикийцев они дали течь, так что нам пришлось заделывать пробоины.
Но когда над горизонтом взошел тонкий серебристый серп молодого месяца, Дионисий сказал:
— Довольно искушать судьбу, тем более что у нас больше нет места для добычи. Я не так жаден, чтобы продолжать грабить, теряя подвижность кораблей. На этом наше плавание окончено, пора позаботиться о сохранении нашей жизни и добычи. Повернем же на запад, и пусть Посейдон поможет нам пересечь бескрайние морские просторы.
Дионисий оставил в живых некоторых проводников с захваченных кораблей, которым были ведомы Дальние моря, хотя не слишком доверял им: ведь у финикийцев считалось тягчайшим преступлением, если кто-то сообщал чужим сведения о морских путях, береговых знаках и ветрах. Фокейцы ликовали; Дионисий же густо намазал кровью лик, руки и ноги бога на носу своего судна и приказал принести в жертву всех пленных, а кровь их вылить в море. У моряков жертва — обычное дело, не то что на суше, поэтому никому и в голову не пришло возражать против этой варварской жестокости. Один только Микон нашел ее чрезмерной.