Разная любовь, разная смерть
Что до убийства Микки Хансела, то миссис Доннер разъяснила, что оно произошло непреднамеренно. В ходе нашей первой беседы ее муж услышал от Керригана про мою педантичность и мой офис и сообразил, что там-то ему и следует искать записку. Отправившись туда в четыре часа утра, он пробрался мимо спящего швейцара, взломал замок и занялся подготовкой к пожару, который уничтожил бы все находившиеся в офисе бумаги — равно как и все остальное. Пока он трудился, в офис прокрался Микки Хансел. Доннер схватил его за шиворот, и Хансел признался, что он явился стащить пишущую машинку, чтобы заложить ее и выручить деньги на выпивку. Еще Хансел сообщил ему, что должен явиться в офис в девять утра, что он и собирался сделать. Тут уж Доннер не мог оставить Хансела в живых, поскольку тот рассказал бы мне, что Доннер побывал в офисе, поэтому Доннер задушил его, заложил в шкаф бомбу с часовым механизмом, прислонил тело Хансела к открытому ящику шкафа и ушел. Когда в 9.05 утра произошел взрыв, мы все решили, что Хансел, только что прибыв в офис, каким-то образом привел в действие пусковое устройство бомбы и был убит.
Лифтер, служивший в здании, косвенно подтвердил эту версию, заявив, что не помнит, чтобы в субботу утром поднимал наверх Микки Хансела.
Что касается меня, то некоторое время мне казалось, что будут большие неприятности. Никто не оспаривал того факта, что я убил Фрэнка Доннера с целью самозащиты. Однако я вызвал недовольство официальных властей тем, что застрелил его из револьвера, не имея разрешения на ношение оружия. Не меньшее недовольство наверху вызвало и то, что я бросил правду в лицо Доннеру и миссис Рембек, не известив предварительно полицейских о своем расследовании. Но в конце концов возобладало здравомыслие у определенной части управления полиции, и я отделался строгим внушением. Было признано, что я, проведя предварительное дознание, распутал дело, которое иначе почти наверняка осталось бы нераскрытым, а победителей не судят.
Восстановить меня на службе, однако, никто не торопился. Я пользуюсь в управлении дурной репутацией, от которой мне, вероятно, никогда не избавиться. Самое большее, на что они были способны, — это простить мне некоторые мелкие проступки.
Пока все тянулось, Марти Кенгельберг оказывал мне всяческую помощь, заступаясь за меня, ходил со мной по инстанциям и в промежутках между допросами подбадривал душеспасительными беседами. С моей стороны было неблагодарностью помнить то, что он тогда мне в гневе наговорил, но я ничего не мог с собой поделать. Я надеюсь, что мне более или менее удачно удается скрывать свои чувства; это он, по крайней мере, заслужил.
К среде все закончилось. Кейт с Биллом еще в воскресенье вечером вернулись из Патчоги. Однако наша жизнь снова вошла в нормальную колею только в среду, когда меня перестали вызывать в Манхэттен на допросы.
В понедельник весь день лил дождь, но во вторник немного распогодилось, а в среду рассвет выдался ясный и солнечный. Впервые после долгого перерыва я вернулся к моей стене и взялся за лопату и укладку бетонных блоков, полностью погрузившись в строительные работы. Об убийстве Риты Касл я и думать забыл.
Девять дней спустя, в пятницу, ко мне во двор пришла Кейт с только что полученным по почте конвертом. Внутри лежало два чека от “Континентальных проектов”: один на пять тысяч долларов, с пометкой “за профессиональные услуги”, а второй на триста долларов с пометкой “накладные расходы”.
— Отлично, — сказал я. — Теперь мы какое-то время продержимся. Я распишусь на чеках, когда будет обеденный перерыв. Кейт спросила:
— Митч, неужели ничего не изменилось? Я поднял на нее глаза:
— А что должно было измениться?
— Ладно, — вздохнула она. — Обедать будем через час. Она вернулась в дом, а я снова занялся моей стеной.